поэта пушкинской поры
Игорь Фунт
Сбылись пророчества поэта
Вечен мир высоких истин…
Нет! Снов небесных кистью смелой
Одушевить я не успел…
Когда пророк свободы смелый
Тоской измученный поэт,
Покинул мир осиротелый,
Оставя славы жаркий свет.
И тень всемирные печали,
Хвалебным громом прозвучали
Твои стихи ему вослед…
– пророчески обращается двадцатилетний Веневитинов «К Пушкину» в 1926-м. А на приход нового – 1827-го – напишет, прощаясь со старым, последним в его жизни годом:
Но слушай ты, беглец жестокий!
Клянусь тебе в прощальный миг:
Ты не умчался без возврату;
Я за тобою полечу
И наступающему брату
Весь тяжкий долг свой доплачу.
Весной, к великому сожалению, не станет автора этих строк. Через 10 лет уйдёт в небытие и сам «наставник» Пушкин.
Его имя облечено легендами…
Как, к примеру, сбылось следующее поэтическое предсказание:
Века промчатся, и, быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нём тебя откроет вновь…
«К моему перстню»
В 1930 году могила Веневитинова перенесена на Новодевичье кладбище – при эксгумации праха перстень, подаренный княгиней Волконской, был снят с безымянного пальца правой руки поэта и помещён как реликвия в московский Государственный Литературный музей.
Наследие Дмитрия Владимировича невелико – около 40 лирических стихотворений, примерно столько же писем, начало ненаписанного романа, несколько статей, отрывки из переводов. При жизни опубликовано менее 10 стихотворений, 5 философских и критических текстов. Но интерес к его личности и творчеству не угасает.
Скажем, до сих пор ведутся филологические битвы по поводу литературоведческих компетенций, вольных интерпретаций и издания якобы неопубликованных ранее писем Веневитинова. На самом деле вполне знакомых специалистам. (А. Рейтблат. «Неизвестное известное». НЛО, № 126, 2014).
«Обозрение русской словесности 1829 года» И. В. Киреевского, друга Д.В. по кружку любомудров, – первая попытка нарисовать литературный портрет Веневитинова. Где дана высокая оценка дарованию молодого ещё совсем поэта и где «созвучие ума и сердца» отмечено как отличительный характер духа полёта, независимости и смелости изображения сущего. А самая фантазия его была более музыкою мыслей и чувств, нежели игрою воображения: «Это доказывает, что он был рождён ещё более для философии, нежели поэзии».
За разгадку творческой персоны Веневитинова брались многие: М. Погодин (один из членов «общества любомудрия»), П. Полевой, Н. Котляровский, у которого Д.В. – проводник шеллингианства на русскую почву; также племянник поэта М. Веневитинов. Брались Белинский, Чернышевский, Герцен, который считал, мол, Д.В. полон «мечтаний и идей 1825 года».
Далее – Д. Благой, Л. Гинзбург, Л. Тартаковская. Обилие попыток разгадать тайну личности безвременно ушедшего сочинителя объясняется равным образом и скудностью биографического материала о жизни этого и в самом деле замечательного, дивного юноши. Речи которого своей философской отвлечённостью «приводили нас в восторг» (А. Кошелев).
Природа одарила Дмитрия Владимировича Веневитинова самыми разнообразными талантами: он знал латинский, греческий, французский, немецкий и английский языки. Учился живописи у художника Лаперша. Музыке – у композитора Геништы. Увлекался поэзией, философией, переводами, критической работой.
Завершив образование в Московском университете, Веневитинов ежедневно и ежечасно стремится расширить свои познания: становится членом «Общества любомудрия». В котором его участники (В. Одоевский, И. Киреевский, А. Кошелев и другие) изучали философию Шеллинга, интересовались вопросами эстетики и искусства. Переводит произведения Окена, Платона («К Платону начинаю привыкать…»). Вергилия, Гёте, Гофмана. Размышляет о роли просвещения в России.
Правда, над мудрствованиями любомудров подтрунивали и издевались многие. В том числе Пушкин с Кюхлей: «…Вырвись, ради бога, из этой гнилой, вонючей Москвы, где ты душою и телом раскиснешь! Твоё ли дело служить предметом удивления современным невеждам – Полевому и подобным филинам?» – злонравно писал Кюхельбекер Одоевскому.
Александр Сергеевич же называл любомудров «архивными юношами». Возможно, имея в виду следующие строки Веневитинова:
…иногда пороешься в пыли,
И, право, отрывать случалось
Такой столбец, что сам ты на земли,
А будто небо открывалось.
Издевательства над любомудрами, думаю, суть другой статьи – в основе же поддёвок и подтруниваний находится, конечно, вечная пушкинская погоня за недостижимым совершенством собственным. А также друзей, его окружавших…
В век гениев, трагический и великий, которого даже и лёгкие упрёки звучат неестественно глупо, все они – творцы, поэты, – будучи необычайными самородками, тянулись естественно и вне сомнения за Пушкиным. Подражая либо противопоставляя себя ему.
К тому же Пушкин с Веневитиновым были в родстве, что играло большую роль в отношениях. Сближая поэтов по-человечески и творчески. Вообще родственные связи в светском обществе значили довольно много.
Пара строф для сравнения:
Но когда коварны очи Очаруют вдруг тебя, Иль уста во мраке ночи Поцелуют не любя –
Милый друг! от преступленья,
От сердечных новых ран,
От измены, от забвенья
Сохранит мой талисман!
Пушкин. «Талисман»
*
…Но не любовь теперь тобой
Благословила пламень вечный
И над тобой, в тоске сердечной,
Святой обет произнесла…
Нет! дружба в горький час прощанья
Любви рыдающей дала
Тебя залогом состраданья.
О, будь мой верный талисман!
Веневитинов. «К моему перстню»
Да и пылкие взгляды обоих к «царице московского света» княгине Зинаиде Волконской подливали масла в огонь касаемо дружеских подколов. Правда, в отличие от всеядного, быстро воспламеняющегося и влюбчивого Пушкина страсть Дмитрия к Волконской прямо-таки растерзала душу несчастного философа. Лишила его покоя и, может статься, «ускорила раннюю смерть» (биограф Пятковский). Что лирически запечатлено в стихах «К моей богине», «Элегия», «Италия», «К моему перстню» и др.
Теперь гонись за жизнью дивной
И каждый миг в ней воскрешай,
На каждый звук её призывной –
Отзывной песнью отвечай.
Он крайне высоко оценивает роль поэзии и литературы в жизни народа: «…читай, мечтай – пусть перед тобою завеса времени падёт», «прекрасному предела нет», «поэт – сын богов, любимец муз и вдохновенья», «завидней поэта удел на земли», «доступен гений для гласа искренних сердец», – читаем в стихах совсем ещё молодого человека.
Возвышенно пишет Веневитинов о скульптуре: «Живы священные памятники человеческих усилий – их не коснулась всё истребляющая коса времени». О живописи: «Чувства человека вполне вылились на мёртвый холст, и мысль о бесконечном сделалась для него понятною». О музыке: «Чувство жизни разлилось повсюду; всё огласилось звуками радости, и все звуки слились в общую волшебную гармонию».
Для полноценного понимания отношения Веневитинова к просвещению важны его критические статьи.
О романе «Евгений Онегин»: «Он есть новый прелестный цветок на поле нашей словесности». О трагедии «Борис Годунов» Пушкина: «Поразительная по своей простоте и энергии, может быть смело поставлена наряду со всем, что есть лучшего у Шекспира и Гёте». Важны вдумчивые разборы текстов Полевого, Мерзлякова, Погодина.
В 1826 году написана статья «О состоянии просвещения в России». Кстати, в том же году Пушкин разработал «Записки о народном воспитании», на которые Николай I отреагировал неоднозначно: «Просвещение, служащее основанием совершенству, есть правило, опасное для общественного спокойствия!» – будто бы погрозил пальцем Пушкину Император.
И тем не менее, именно о Культуре с большой буквы, без которой нет в России свободы и «истинной деятельности», идёт речь в статье Веневитинова.
Всякий человек, одарённый энтузиазмом, знакомый с «наслаждениями высокими», стремится к образованию, духовному росту: «Самопознание – вот цель и венец человека», – убеждён автор. Ради этого творит художник, одушевляя холст и мрамор. Пишет стихи поэт, провозглашающий торжество ума. Такую же цель преследует и человечество, стремящееся к просвещению. То есть к самопознанию той степени, на которой оно отдаёт себе отчёт о своих делах и определяет сферу своего действия.
Какой же степени достигла на сем поприще Россия? – задаётся он вопросом.
Увы, если у всех «народов самостоятельных» просвещение развивалось из истоков, так сказать, отечественных, местных. То Россия всё получила извне. Её просвещение, аки искусство, подражательно. В нём отсутствуют реальная свобода и истинная деятельность.
Россия приняла лишь наружную форму образованности. Воздвигла мнимое здание литературы безо всякого на то основания. Ядро нашего просветительства состоит из сбивчивых суждений французов о философии и искусстве. Которые почитаются законами: условные оковы (вроде триединства) и невежественная самоуверенность французов были предметом подражания, а правила неверные заменялись у нас отсутствием всяких правил.
Кое-кто из литераторов считал, что о развитии культуры в России говорит всеобщая страсть выражаться в стихах. Тут уж Веневитинов даёт волю своей язвительности: «…многочисленность стихотворцев во всяком народе есть вернейший признак его легкомыслия». Ведь истинные поэты всех народов, всех веков и времён были глубокими, глубочайшими мыслителями. Были философами, так сказать, венцом просвещения. А нередко поэтическое чувство у людей лишь освобождает от обязанности мыслить. Отвлекает от высокой цели усовершенствования. А посему надобно более «думать, чем производить»!
Как же всё-таки просвещать Россию? Веневитинов предлагает следующую программу.
Во-первых, опираясь на твёрдые корни новейшей философии, предоставить полную картину развития «ума человеческого». Этому должны помочь сочинения писателей. Журналы, рассказывающие о теоретических исследованиях, их приложении к истории общества и Мельпомены в частности: «Философия и применение оной ко всем эпохам наук и искусств – вот предмет, заслуживающий особенное наше внимание».
Во-вторых, должно всенепременно изучать историю древнего мира. Но не следует забывать и собственную историю, собственное начало начал: «Дух древнего искусства представляет нам обильную жатву мыслей, без коих новейшее искусство теряет большую часть своей цены».
Ответственность за «просветление» России лежит прежде всего на образованных людях, писателях, поэтах и журналистах, стоящих «мыслям наравне» с веком и просвещённым миром.
К своим молодым соплеменникам Веневитинов обращался с призывом быть полезным народу, посвятить ему нашу образованность, наши нравственные способности. Всем жертвовать ради благоденствия и процветания отечества. Это поможет истинному цивилизационному прогрессу России, без которого у неё нет будущего.
Веневитинов убежден: «Жить – не что иное, как творить будущее. Она снова будет, эта эпоха счастья!»
Завидней поэта удел на земли.
С младенческих лет он сдружился с природой,
И сердце камены от хлада спасли,
И ум непокорный воспитан свободой,
И луч вдохновенья зажёгся в очах.
Весь мир облекает он в стройные звуки;
Стеснится ли сердце волнением муки –
Он выплачет горе в горючих стихах.
«Храни меня, мой талисман…»
(А.С.Пушкин)
«Храни меня от тяжких ран…»
(Д.В.Веневитинов)
ПУШКИНЫ И СЕВЕРНЫЕ ГУБЕРНИИ
А причём же Северные губернии?
Чтобы ответить на этот вопрос нужно заглянуть в родословие Пушкина и Веневитинова, северные веточки их родословных древ:
- 1613 год, двинской воевода Никита Михайлович Пушкин, племянник Семена Михайловича – прямого предка поэта;
- 1633 – 1634 годы, воевода в Каргополе Федор Тимофеевич Пушкин;
- 1647 год, воевода в Великом Устюге Степан Гаврилович Пушкин;
- 1652 – 1656 годы, двинской воевода Борис Иванович Пушкин, племянник Никиты Михайловича Пушкина;
- 1740 – 1743 годы, архангельский губернатор Алексей Андреевич Оболенский (был женат на Анне Васильевне Приклонской – сестре бабушки Сергея Львовича Пушкина); Правнуком А.А.Оболенского был Дмитрий Владимирович Веневетинов, который был также и четвероюродным братом А.С.Пушкину. Знакомство поэтов началось еще в детстве и было продолжено в Москве в 1826 году по возвращении Пушкина из ссылки.
- 1743 – 1745 годы, архангельский губернатор действительный камергер Алексей Михайлович Пушкин;
- В 1826 году в Сольвычегодской ссылке оказался Павел Исаакович Ганнибал, двоюродный дядя Пушкина-поэта. По грязным доносам городничего Соколова Вологодскому генерал-губернатору Миницкому, с целью усиления наказания в 1827 году подполковнику Ганнибалу местом пребывания был назначен Соловецкий монастырь, где он пробыл до осени 1832 года.
В поисках родословной поэта на северной земле многое сделано краеведами-пушкинистами: научным сотрудником Госархива Архангельской области Николаем Алексеевичем Шумиловым и архангельским литератором Игорем Владимировичем Стрежневым.
ВЕНЕВИТИНОВ
Веневитинов Дмитрий Владимирович (14(26).9.1805, Москва, - 15 (27).3. 1827, Петербург, похоронен в Москве), руский поэт, критик. Этот юноша был во всем необычен. Одна его внешность уже поражала современников. Вот каким Веневитинов предстал глазам женщины: "Это был красавец в полным смысле этого слова. Высокого роста, словно изваяние из мрамора. Лицо его имело кроме красоты какуюто еще прелесть неизъяснимую. Громадные глаза голубые, опушенные очень длинными ресницами, сияли умом". А вот взгляд литератора: "Веневитинов и в жизни был поэтом: его счаст-ливая наружность, его тихая и важная задумчивость, его стройные движения, вдохновенная речь, светская, непритворная любезность, столь знакомые всем, вблизи его видевшим, ручались в том, что он и жизнь свою образует как произведение изящное".
ЛЮБОМУДРЫ
К 1823 году в Москве образовался кружок любителей мудрости - любомудров, куда, помимо Веневитинова, вошли прозаик В. Ф. Одоевский, критик И. В. Киреевский, литераторы Н. М. Рожалин и А. И. Кошелев; примыкали к кружку прозаик и историк М. П. Погодин, поэт и филолог С. П. Шевырев. Эти молодые тогда писатели бросили вызов философским вкусам эпохи. Они обратили свой умственный взор на труды мыслителей "Германии туманной" – Шеллинга, Фихте, отчасти Канта. Формально кружок распался в 1825 году, но духовное единство продолжало еще какое-то время сохраняться.
Сентябрь 1826 года. А.С.Пушкин возвращается из ссылки в Москву и попадает в окружение друзей-литераторов - Баратынского, Вяземского, Мицкевича, Погодина. Среди них он замечает, а потом и выделяет молодого поэта Дмитрия Веневитинова. Юноша был умён, красив и, как чуть позже определят литературоведы, «глубокий и само-бытный мыслитель». Н. Г. Чернышевский писал о нём: "Проживи Веневитинов хотя десятью годами более - он на целые десятки лет двинул бы вперёд нашу литературу..." (Полн. собр. соч., т. 2, 1949, с. 926). На краткое время с любомудрами сблизился Пушкин. Он создал стихотворение "В степи мирской, печальной и безбрежной", явственно перекликающееся своими размышлениями о трех эпохах человеческой жизни с веневитиновскими "Три розы" (1826), "Три участи" (1826 или 1827). Пушкин даже стал инициатором издания журнала любомудров "Московский вестник" (Веневитинов автор его программы). Но "поэту действительности" была чужда некоторая умозрительность, свойственная Веневитинову.
В наше время, оценивая творчество Веневитинова, всё чаще делаются выводы, что возможно с него начался переход в русской поэзии «от красоты формы к возвышенности содержания». Многие темы, обозначенные Дмитрием Веневитиновым, впоследствии удачно раскрыли в своём творчестве Лермонтов и Тютчев.
ВЕНЕВИТИНОВ И ПЕРСТЕНЬ – ТАЛИСМАН
Не вдаваясь в тонкости творчества Веневитинова, попытаемся изложить историю, связанную с перстнем. Дело в том, что Дмитрий Веневитинов носил перстень в виде брелока. Это был древний перстень, раскопанный археологами в развалинах древнеримского города Геркуланума. А к Дмитрию он попал в качестве подарка от Зинаиды Волконской, в которую он был влюблён. Перстню Дмитрий Веневитинов посвящает стихотворение «К моему перстню», где называет его «залогом сострадания», хранителем от «жажды славы» и «душевной пустоты». Он просит не снимать перстень и в «час смерти», «чтоб нас и гроб не разлучал». В конце стихотворения пророчески пишет:
И в нём тебя отроет вновь…
Судьбой ему было отпущено прожить немного – 22 года. В октябре 1826 года он переезжает в Петербург и поступает по протекции Зинаиды Волконской в азиатский департамент коллегии иностранных дел. Зимой 1827 года он простудился; болезнь остановить не удалось, и вскоре врач предупредил собравшихся в квартире больного друзей, что жить Веневитинову осталось несколько часов.
Сообщить ему страшную весть выпало А. С. Хомякову. Хомяков подошел к умирающему и надел ему на палец перстень, подаренный Волконской, который поэт поклялся надеть или в день свадьбы, или в день смерти... С ним поэта и похоронили в московском Симоновском монастыре.
В 1930 году было сделано вскрытие могилы Веневитинова, перстень был найден и передан в Литературный музей. Сейчас перстень хранится в Бахрушинском музее Москвы.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
О СУДЬБЕ ЗИНАИДЫ ВОЛКОНСКОЙ
Княгиня Зинаида Александровна Волконская родилась в 1792 г. в Турине от брака князя Алексея Михайловича Белосельского с Варварой Яковлевной Татищевой.
Выйдя замуж за князя Никиту Григорьевича Волконского (умер в 1844 г.), она сначала жила в Петербурге, занимала высокое положение при дворе. После 1812 г. – за границей: в Теплице, Праге, Париже, Вене, Вероне. Вернувшись в Россию, в Петербург, она занялась изучением старины, но в ответ получила неудовольствие и насмешки, и в конце 1824 г. переехала в Москву. Здесь она взялась за изучение родного языка и литературы, отечественных древностей: её интересовали песни, обычаи, народные легенды. В 1825 г. она даже хлопотала об основании русского общества для устройства национального музея и для обнародования памятников старины.
Постоянными её собеседниками были Жуковский, Пушкин, князь Вяземский, Баратынский, Веневитинов, Шевырев и др. Пушкин посвятил ей «Цыган» и в своем знаменитом послании по этому поводу назвал её «царицей муз и красоты».
В 1829 г. княгиня Волконская из Москвы переехала в Рим. Поэт и композитор, она сама писала кантаты и сочиняла к ним музыку. Известна её «Кантата памяти императора Александра I». В Риме она жила отшельницей, но не забывала о России – пишет в 1837 году стихотворение «Невская вода». Собрание сочинений княгини Волконской издано сыном её князем Александром Никитичем Волконским: «Сочинения княгини Зинаиды Александровны Волконской».
Умерла княгиня в 1862 году в Риме.
ПУШКИН И ПЕРСТЕНЬ - ТАЛИСМАН
А.С.Пушкин, узнав о смерти Веневитинова, с горечью и сожалением сказал: «Поче-му вы позволили ему умереть?». Но и Пушкину уже оставался невеликий срок жизни – всего 10 лет. И у него тоже была своя история с перстнем…
В 1899 году Россия отмечала 100-летие со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. В мае была открыта пушкинская выставка. Среди различных экспонатов был золотой перстень. Это о нём писал И.С.Тургенев: «Перстень <…> подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень».
Кто же такая княгиня Воронцова? После Бессарабии и Кавказа Пушкин был направлен в Одессу, где в 1823 – 1824 годы служил в канцелярии новороссийского генерал-губернатора графа Михаила Семеновича Воронцова, познакомился с его женой Елизаветой Ксаверьевной. Поэт был глубоко увлечен графиней Воронцовой, посвятил ей ряд стихотворений. Она ответила ему не менее пылкой страстью, подарила перстень-талисман. Елизавете Ксаверьевне в тот период был тридцать один год, Александру Сергеевичу двадцать четыре. В рукописях Пушкина сохранилось более 30 рисунков с ее изображением.
Один из их современников так описывает характер и наружность Е.К. Воронцовой: "Ей было уже за тридцать лет, а она имела все право казаться молоденькою... Со врожденным легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в том не успевал. Молода она была душой, молода и наружностью. В ней не было того, что называется красотою; но быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь; улыбка ее уст, которой подобной я не видел, казалось, так и призывает поцелуй». А.С. Пушкин посвятил ей стихи: "Сожженное письмо", "Ангел", "В последний раз твой образ милый...". Воронцова стала одним из прототипов Татьяны в его романе "Евгений Онегин".
Но в Елизавету Воронцову был влюблён и друг Пушкина А.А.Раевский, который из чувства ревности сообщил мужу Воронцовой о её связи с Пушкиным. По предположению Александра Сергеевича, это и явилось причиной высылки его из Одессы в село Михайловское. Пушкин был раздражён таким поворотом событий, пишет стихотворение «Коварность», в котором осуждает поступок А.А.Раевского, сочиняет эпиграмму на губернатора М.С.Воронцова. Помните: «Полу-милорд, полу-купец…», намекая на английское воспитание губернатора и его нечестные коммерческие операции в Одесском порту.
Уехав не по своей воле, Пушкин какое-то время переписывается с Елизаветой Воронцовой. Под впечатлением ещё не остывшей, но уже теряемой любви, Пушкин пишет несколько лирических стихотворений: «Пускай увенчанный любовью красоты…», Сожженное письмо, Желание славы, Всё в жертвы памяти твоей. В стихотворении «Храни меня, мой талисман» Александр Сергеевич пишет: «Храни меня во дни гоненья, Во дни раскаянья, волненья: Ты в дни печали был мне дан».
«Сестра поэта, О.С.Павлищева, говорила нам, - писал П.В.Анненков, - что когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенною точно такими кабалистическими знаками, какие находились и на перстне её брата, - последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе».
Но не уберег, не сохранил его талисман. Перед смертью Пушкин подарил этот перстень поэту Жуковскому. От Жуковского по наследству он попадает к его сыну Павлу Васильевичу, который дарит его И.С.Тургеневу. После смерти Тургенева известная по тем временам певица, близкий друг его, Полина Виардо возвратила России эту бесценную реликвию.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
О СУДЬБЕ ЕЛИЗАВЕТЫ ВОРОНЦОВОЙ
Воронцова Елизавета Ксаверьевна (1792 – 1880), урожденная Браницкая, жена графа, впоследствии князя (1844) М.С.Воронцова, статс-дама (1838). Она была младшей дочерью польского магната и племянницей екатерининского любимца Григория Потемкина, родилась в родовом имении Белая Церковь. Детство и юность Лиза провела в деревне и оказалась за границей, в Париже, лишь в 1819 году.
Здесь она встретила графа М.С. Воронцова, за которого в этом же году вышла замуж. Молодые оставались в Европе еще четыре года.
В 1823 году, в связи с назначением Воронцова новороссийским генерал-губернатором, вернулись в Россию. В октябре у нее родился сын.
Воронцов простил супруге непозволительный флирт с Пушкиным, увёз Елизавету Ксаверьевну в Алупку, где супруги вместе обустраивали имение и дворец, который по сей день именуется воронцовским.
Когда 63-летнего Воронцова император направил наместником на Кавказ, она сначала долго плакала, а потом собралась и отправилась за мужем в неспокойный Тифлис. Далее Елизавета Ксаверьевна следовала за мужем везде, куда бы ни забрасывала его служба. Умер Михаил Семенович в 1882 году и был похоронен в Одесском кафедральном соборе. После кончины мужа Елизавета Ксаверьевна осталась в Одессе, рядом с его могилой.
Она умерла в возрасте 90 лет.
Материал подготовил В.Плотников
СТИХОТВОРЕНИЯ
А.С.ПУШКИНА И Д.В. ВЕНЕВИТИНОВА
А.С.ПУШКИН
ХРАНИ МЕНЯ, МОЙ ТАЛИСМАН...
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи -
Храни меня, мой талисман.
В уединенье чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило...
Оно сокрылось, изменило...
Храни меня, мой талисман.
Пускай же в век сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
Д.В.ВЕНЕВИТИНОВ
К МОЕМУ ПЕРСТНЮ
Ты был отрыт в могиле пыльной,
Любви глашатай вековой,
И снова пыли ты могильной
Завещан будешь, перстень мой.
Но не любовь теперь тобой
Благословила пламень вечный
И над тобой, в тоске сердечной,
Святой обет произнесла...
Нет! дружба в горький час прощанья
Любви рыдающей дала
Тебя залогом состраданья.
О, будь мой верный талисман!
Храни меня от тяжких ран,
И света, и толпы ничтожной,
От едкой жажды славы ложной,
От обольстительной мечты
И от душевной пустоты.
В часы холодного сомненья
Надеждой сердце оживи,
И если в скорбях заточенья,
Вдали от ангела любви,
Оно замыслит преступленье,–
Ты дивной силой укроти
Порывы страсти безнадежной
И от груди моей мятежной
Свинец безумства отврати.
Когда же я в час смерти буду
Прощаться с тем, что здесь люблю,
Тебя в прощанье не забуду:
Тогда я друга умолю,
Чтоб он с руки моей холодной
Тебя, мой перстень, не снимал,
Чтоб нас и гроб не разлучал.
И просьба будет не бесплодна:
Он подтвердит обет мне свой
Словами клятвы роковой.
Века промчатся, и быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нём тебя отроет вновь;
И снова робкая любовь
Тебе прошепчет суеверно
Слова мучительных страстей,
И вновь ты другом будешь ей,
Как был и мне, мой перстень верный.
1826 или 1827
А.С.ПУШКИН
СОЖЖЕННОЕ ПИСЬМО
Прощай, письмо любви! прощай: она велела...
Как долго медлил я! как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои!..
Но полно, час настал. Гори, письмо любви.
Готов я; ничему душа моя не внемлет.
Уж пламя жадное листы твои приемлет...
Минуту!.. вспыхнули! пылают – легкий дым,
Виясь, теряется с молением моим.
Уж перстня верного утратя впечатленье,
Растопленный сургуч кипит... О провиденье!
Свершилось! Темные свернулися листы;
На легком пепле их заветные черты
Белеют... Грудь моя стеснилась. Пепел милый,
Отрада бедная в судьбе моей унылой,
Останься век со мной на горестной груди...
Д.В.ВЕНЕВИТИНОВ
ТРИ РОЗЫ
В глухую степь земной дороги,
Эмблемой райской красоты,
Три розы бросили нам боги,
Эдема лучшие цветы.
Одна под небом Кашемира
Цветет близ светлого ручья;
Она любовница зефира
И вдохновенье соловья.
Ни день, ни ночь она не вянет,
И если кто ее сорвет,
Лишь только утра луч проглянет,
Свежее роза расцветет.
Еще прелестнее другая:
Она, румяною зарей
На раннем небе расцветая,
Пленяет яркой красотой.
Свежей от этой розы веет
И веселей ее встречать:
На миг один она алеет,
Но с каждым днем цветет опять.
Еще свежей от третьей веет,
Хотя она не в небесах;
Ее для жарких уст лелеет
Любовь на девственных щеках.
Но эта роза скоро вянет:
Она пуглива и нежна,
И тщетно утра луч проглянет -
Не расцветет опять она.
ТРИ УЧАСТИ
Три участи в мире завидны, друзья.
Счастливец, кто века судьбой управляет,
В душе неразгаданной думы тая.
Он сеет для жатвы, но жатв не сбирает:
Народов признанья ему не хвала,
Народов проклятья ему не упреки.
Векам завещает он замысл глубокий;
По смерти бессмертного зреют дела.
Завидней поэта удел на земли.
С младенческих лет он сдружился с природой,
И сердце камены от хлада спасли,
И ум непокорный воспитан свободой,
И луч вдохновенья зажегся в очах.
Весь мир облекает он в стройные звуки;
Стеснится ли сердце волнением муки -
Он выплачет горе в горючих стихах.
Но верьте, о други! счастливей стократ
Беспечный питомец забавы и лени.
Глубокие думы души не мутят,
Не знает он слез и огня вдохновений,
И день для него, как другой, пролетел,
И будущий снова он встретит беспечно,
И сердце увянет без муки сердечной -
О рок! что ты не дал мне этот удел?
А.С.ПУШКИН
* * *
В степи мирской, печальной и безбрежной,
Таинственно пробились три ключа:
Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,
Кипит, бежит, сверкая и журча.
Кастальский ключ волною вдохновенья
В степи мирской изгнанников поит.
Последний ключ - холодный ключ забвенья,
Он слаще всех жар сердца утолит.
ЖЕЛАНИЕ СЛАВЫ
Когда, любовию и негой упоенный,
Безмолвно пред тобой коленопреклоненный,
Я на тебя глядел и думал: ты моя, -
Ты знаешь, милая, желал ли славы я;
Ты знаешь: удален от ветреного света,
Скучая суетным прозванием поэта,
Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал
Жужжанью дальному упреков и похвал.
Могли ль меня молвы тревожить приговоры,
Когда, склонив ко мне томительные взоры
И руку на главу мне тихо наложив,
Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?
Другую, как меня, скажи, любить не будешь?
Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?
А я стесненное молчание хранил,
Я наслаждением весь полон был, я мнил,
Что нет грядущего, что грозный день разлуки
Не придет никогда... И что же? Слезы, муки,
Измены, клевета, все на главу мою
Обрушилося вдруг... Что я, где я? Стою,
Как путник, молнией постигнутый в пустыне,
И все передо мной затмилося! И ныне
Я новым для меня желанием томим:
Желаю славы я, чтоб именем моим
Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною
Окружена была, чтоб громкою молвою
Все, все вокруг тебя звучало обо мне,
Чтоб, гласу верному внимая в тишине,
Ты помнила мои последние моленья
В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.
Д.В.ВЕНЕВИТИНОВ
Оставь меня, забудь меня!
Тебя одну любил я в мире,
Но я любил тебя как друг,
Как любят звездочку в эфире,
Как любят светлый идеал
Иль ясный сон воображенья.
Я много в жизни распознал,
В одной любви не знал мученья,
И я хочу сойти во гроб,
Как очарованный невежда.
Оставь меня, забудь меня!
Взгляни - вот где моя надежда;
Взгляни - но что вздрогнула ты?
Нет, не дрожи: смерть не ужасна;
Ах, не шепчи ты мне про ад:
Верь, ад на свете, друг прекрасный!
Где жизни нет, там муки нет.
Дай поцелуй в залог прощанья...
Зачем дрожат твои лобзанья?
Зачем в слезах горит твой взор?
Оставь меня, люби другого!
Забудь меня, я скоро сам
Забуду скорбь житья земного.
1826
А.С.ПУШКИН
Лемносский бог тебя сковал
Для рук бессмертной Немезиды,
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия Позора и Обиды.
Где Зевса гром молчит, где дремлет меч Закона,
Свершитель ты проклятий и надежд,
Ты кроешься под сенью трона,
Под блеском праздничных одежд.
Как адский луч, как молния богов,
Немое лезвие злодею в очи блещет,
И, озираясь, он трепещет,
Среди своих пиров.
Везде его найдет удар нежданный твой:
На суше, на морях, во храме, под шатрами,
За потаенными замками,
На ложе сна, в семье родной.
Шумит под Кесарем заветный Рубикон,
Державный Рим упал, главой поник Закон;
Но Брут восстал вольнолюбивый:
Ты Кесаря сразил - и, мертв, объемлет он
Помпея мрамор горделивый.
Исчадье мятежей подъемлет злобный крик:
Презренный, мрачный и кровавый,
Над трупом Вольности безглавой
Палач уродливый возник.
Апостол гибели, усталому Аиду
Перстом он жертвы назначал,
Но вышний суд ему послал
Тебя и деву Эвмениду.
О юный праведник, избранник роковой,
О Занд, твой век угас на плахе;
Но добродетели святой
Остался глас в казненном прахе.
В твоей Германии ты вечной тенью стал,
Грозя бедой преступной силе –
И на торжественной могиле
Горит без надписи кинжал.
Д.В.ВЕНЕВИТИНОВ
Волшебница! Как сладко пела ты
Про дивную страну очарованья,
Про жаркую отчизну красоты!
Как я любил твои воспоминанья,
Как жадно я внимал словам твоим
И как мечтал о крае неизвестном!
Ты упилась сим воздухом чудесным,
И речь твоя так страстно дышит им!
На цвет небес ты долго нагляделась
И цвет небес в очах нам принесла.
Душа твоя так ясно разгорелась
И новый огнь в груди моей зажгла.
Но этот огнь томительный, мятежный,
Он не горит любовью тихой, нежной,–
Нет! он и жжет, и мучит, и мертвит,
Волнуется изменчивым желаньем,
То стихнет вдруг, то бурно закипит,
И сердце вновь пробудится страданьем.
Зачем, зачем так сладко пела ты?
Зачем и я внимал тебе так жадно
И с уст твоих, певица красоты,
Пил яд мечты и страсти безотрадной?
Тебе знаком ли сын богов,
Любимец муз и вдохновенья?
Узнал ли б меж земных сынов
Ты речь его, его движенья? –
Не вспыльчив он, и строгий ум
Не блещет в шумном разговоре,
Но ясный луч высоких дум
Невольно светит в ясном взоре.
Пусть вкруг него, в чаду утех,
Бунтует ветреная младость, -
Безумный крик, холодный смех
И необузданная радость:
Все чуждо, дико для него,
На все безмолвно он взирает.
Лишь что-то редко с уст его
Улыбку беглую срывает.
Его богиня – простота,
И тихий гений размышленья
Ему поставил от рожденья
Печать молчанья на уста.
Его мечты, его желанья,
Его боязни, ожиданья –
Все тайна в нем, все в нем молчит:
В душе заботливо хранит
Он неразгаданные чувства.
Когда ж внезапно что-нибудь
Взволнует огненную грудь, -
Душа, без страха, без искусства,
Готова вылиться в речах
И блещет в пламенных очах.
И снова тих он, и стыдливый
К земле он опускает взор,
Как будто б слышал он укор
За невозвратные порывы.
О, если встретишь ты его
С раздумьем на челе суровом, -
Пройди без шума близ него,
Не нарушай холодным словом
Его священных, тихих снов!
Взгляни с слезой благоговенья
И молви: это сын богов,
Питомец муз и вдохновенья!
А.С.ПУШКИН
Поэт! Не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
Литература:
1. Веневитинов Д.В., Полное собрание сочинений, под редакцией и с примечаниями Б. В. Смиренского. Вступительная статья Д. Д. Благого, [М. - Л.], 1934;
2. Веневитинов Д.В., Полн. собр. стихотворений. Вступ. ст., подготовка текста и примеч. Б. В. Неймана, Л., 1960.
3. Веневетинов Д.В., Стихотворения /Сост., вступ. статья и примеч. В.И.Сахарова. – М.: Сов. Россия, 1982. – 176 с., 1 л. Портр. – (Поэтическая Россия);
4. Мордовченко Н. И., Русская критика первой четверти XIX в., М. - Л., 1959;
5. Пушкин А.С., Собрание сочинений в 10-ти томах. Т.1. Стихотворения 1813 – 1824. М., «Худож. Лит.», 1974.
6. Пушкин А.С., Собрание сочинений в 10-ти томах. Т.2. Стихотворения 1825 – 1836. М., «Худож. Лит.», 1974.
7. Пушкин А.С., Собрание сочинений в 10-ти томах. Т.9. Письма 1815 – 1830. М., «Худож. Лит.», 1977.
8. Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.
9. Сакулин П. Н., Из истории русского идеализма, т. 1, М., 1913;
10. Стрежнев Н.В. «К студеным северным волнам»: А.С.Пушкин и Беломорский Север: Лит.- краеведческие очерки. – Архангельск: Сев.-Зап. Кн. Издательство, 1989.
11. Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч., т. 2, 1949 г.
Казахстан. Лето далекого 1952 года. На берегу стремительно сбегающей с гор речки Алма-Атинки расположилась группа геологов - участников геологической экскурсии. Общее внимание приковано к мужчине средних лет с открытым лбом и зачесанными назад слегка вьющимися волосами. Он увлеченно рассказывает о глобальных тектонических процессах, меняющих облик и строение нашей планеты. Это было как бы продолжением его доклада, зачитанного накануне на Казахстанском геологическом совещании. Совещание собрало тогда в Алма-Ате представителей «всех родов геологических войск» - стратиграфов, тектонистов, рудников, геологов-съемщиков, поисковиков и разведчиков. Это было одно из первых столь представительных послевоенных собраний геологов. В профессиональном отношении много полезного приобрел там и я, недавно окончивший Московский геологоразведочный институт и работающий в Карагандинском угольном бассейне.
А заинтересовавший нас геолог оказался Николаем Александровичем Штрейсом - известным московским тектонистом. Меня поразила его внешность. Очень уж мало он был похож на геолога. Изысканно одетый, ухоженный, с манерами утонченными, неспешными, он скорее походил на артиста или поэта. Спустя много лет я узнал, что Штрейс был автором отличных стихов. Более того, в юности его «заметил» великий вахтанговец Борис Васильевич Щукин, стал заниматься с ним актерским мастерством. Но геология взяла верх, хотя в своем Геологическом институте Штрейс нередко с неизменным успехом участвовал в любительских спектаклях. Многие годы он был активным участником ежегодных тектонических совещаний, проводимых у нас на геологическом факультете МГУ или в академическом Геологическом институте.
Читатель вправе спросить: а при чем здесь Веневитинов?
A при том, что многие годы Штрейсу не давала покоя история любви и смерти этого замечательного поэта, современника Пушкина. Талантливый и красивый юноша был широко образован, читал в подлиннике Горация, Софокла и Эсхила, активно занимался не только поэзией, но и музыкой и живописью. По красоте и благородству лица его сравнивали с Байроном.
В конце 1826 года Веневитинов, по настоянию родителей, покинул Москву и поступил в Петербурге на службу в Коллегию иностранных дел, где в те годы трудились Пушкин, Тютчев, Грибоедов и другие выдающиеся россияне. А настойчивость родителей была связана с их желанием спасти сына от губительной страсти к знаменитой московской красавице Зинаиде Александровне Волконской. Знаменитый салон в ее наследственном доме на Тверской у Пушкинской площади (где ныне находится музей Николая Островского) собирал известных литераторов, художников, актеров и музыкантов. Волконская обладала многими талантами, прекрасным голосом, выступала в операх Россини в Париже и Риме. Пушкин и Вяземский, Мицкевич и Баратынский посвятили ей немало вдохновенных строк, Брюллов и другие художники писали ее портреты.
Но любовь Веневитинова была безответной. Причиной тому была, видимо, не только большая разница в возрасте (у Волконской был пятнадцатилетний сын). Чтобы как-то утешить влюбленного юношу, она при расставании сняла с руки и подарила ему перстень, купленный ею в Италии, найденный при раскопках Геркуланума. Веневитинов надел прощальный дар любимой женщины на безымянный палец и пообещал никогда с ним не расставаться. Вскоре родилось стихотворение «К моему перстню»:
Ты был отрыт в могиле пыльной,
Любви глашатай вековой,
И снова пыли ты могильной
Завещан будешь, перстень мой
О, будь мой верный талисман!
Храни меня от тяжких ран
И света, и толпы ничтожной,
От едкой жажды славы ложной,
От обольстительной мечты
И от душевной пустоты
Века промчатся, и быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нем тебя откроет вновь:
И снова робкая любовь
Тебе прошепчет суеверно
Слова мучительных страстей,
И вновь ты другом будешь ей,
Как был и мне, мой перстень верный.
И без того слабый здоровьем, Веневитинов морозной и туманной зимой 1927 года простудился и скончался, не дожив до 22 лет. Его отпевали в Петербурге у Николы Морского, а похоронили в Москве у бывшего Симонова монастыря. Миновал век, как и предсказывал Веневитинов, его прах потревожили - кладбище мешало новому строительству. Когда вскрыли цинковый гроб, на безымянном пальце поэта обнаружили перстень. Он потемнел, дал трещины. Как историческую ценность, его передали в Литературный музей, а прах Веневитинова перезахоронили на Новодевичьем кладбище.
Эта история вдохновила Александра Штрейса на создание еще одного стихотворения о геркулановском перстне.
Перстень Веневитинова
Ты дважды воскресал из праха,
Помпейца смуглая рука
С тобой одним, в объятьях страха
Застыла в кружеве платка.
Залог любви, какая тайна
Хранится в тайне роковой?
Твоя судьба необычайна,
Кому теперь владеть тобой?
На пальце хрупкого скелета
Века дышала эта страсть,
Чтоб сердце юного поэта
Могло взлететь, сгореть, упасть.
Безмолвный перстень, дар богини,
В минуты скорби и тоски
Он взял как память о святыне
Носить до гробовой доски.
Прикосновение металла
Могильной страстью обожгло,
Оно опять затрепетало,
И, неживое, ожило.
С мольбой, без ропота, без гнева
Он нес свой жребий до конца
И словом мощного напева
Взрывал упорные сердца.
И он умолк … его не стало,
Зарыли перстень с неживым,
И снова медленно дышала
В земле земная страсть над ним.
Прошло сто лет. Седые плиты
Разрушил дерзкий гражданин,
Но только язвами покрытый
Под ними перстень был один.
И вот просторный зал музея
Теперь теснит его, как бронь.
Он, тусклым блеском пламенея,
Теряет царственный огонь…
Спустя много лет одна молодая дама, прочитав это стихотворение, подарила Штрейсу копию перстня. И «Перстень Веневитинова» получил новое завершение:
И я смотрю завороженный,
Венчаться с тайной буду злой,
Чтоб тоже перстень воскрешенный
Носить с безумством и борьбой.
Геолог и поэт Николай Александрович Штрейс скончался в 1990 году и был похоронен на старом Новодевичье кладбище, неподалеку от могилы поэта Дмитрия Веневитинова.
Послесловие.
Об этой истории я узнал из книги коллеги и друга Н.А. Штрейса академика Юрия Михайловича Пущаровского («Среди геологов. Очерки об ученых», М.: ГЕОС, 1999). Он поместил в ней рассказ Татьяны Соловьевой (перепечатанный из журнала «С.-Петербургская панорама», 1992, № 12. С. 37–38), к которой по наследству перешла копия перстня Веневитинова. Моя попытка узнать у академика о личности и судьбе Татьяны Соловьевой не увенчалась успехом, как и аналогичная попытка, предпринятая ранее Ю.М. Пущаровским.
Михаил Владимирович Голицын,
профессор геологического факультета МГУ
Сбылись пророчества поэта
Нет! Снов небесных кистью смелой
Одушевить я не успел…
Когда пророк свободы смелый
Тоской измученный поэт,
Покинул мир осиротелый,
Оставя славы жаркий свет.
И тень всемирные печали,
Хвалебным громом прозвучали
Твои стихи ему вослед...
– пророчески обращается двадцатилетний Веневитинов «К Пушкину» в 1926-м. А на приход нового – 1827-го – напишет, прощаясь со старым, последним в его жизни годом:
Но слушай ты, беглец жестокий!
Клянусь тебе в прощальный миг:
Ты не умчался без возврату;
Я за тобою полечу
И наступающему брату
Весь тяжкий долг свой доплачу.
Его имя облечено легендами…
Как, к примеру, сбылось следующее поэтическое предсказание:
Века промчатся, и, быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нём тебя откроет вновь…
«К моему перстню»
В 1930 году могила Веневитинова перенесена на Новодевичье кладбище – при эксгумации праха перстень, подаренный княгиней Волконской, был снят с безымянного пальца правой руки поэта и помещён как реликвия в московский Государственный Литературный музей.
Наследие Дмитрия Владимировича невелико – около 40 лирических стихотворений, примерно столько же писем, начало ненаписанного романа, несколько статей, отрывки из переводов. При жизни опубликовано менее 10 стихотворений, 5 философских и критических текстов. Но интерес к его личности и творчеству не угасает.
Скажем, до сих пор ведутся филологические битвы по поводу литературоведческих компетенций, вольных интерпретаций и издания якобы неопубликованных ранее писем Веневитинова. На самом деле вполне знакомых специалистам. (А. Рейтблат. «Неизвестное известное». НЛО, № 126, 2014).
«Обозрение русской словесности 1829 года» И. В. Киреевского, друга Д.В. по кружку любомудров, – первая попытка нарисовать литературный портрет Веневитинова. Где дана высокая оценка дарованию молодого ещё совсем поэта и где «созвучие ума и сердца» отмечено как отличительный характер духа полёта, независимости и смелости изображения сущего.
А самая фантазия его была более музыкою мыслей и чувств, нежели игрою воображения:
Это доказывает, что он был рождён ещё более для философии, нежели поэзии.
За разгадку творческой персоны Веневитинова брались многие: М. Погодин (один из членов «общества любомудрия»), П. Полевой, Н. Котляровский, у которого Д.В. – проводник шеллингианства на русскую почву; также племянник поэта М. Веневитинов. Брались Белинский, Чернышевский, Герцен, который считал, мол, Д.В. полон «мечтаний и идей 1825 года».
Далее – Д. Благой, Л. Гинзбург, Л. Тартаковская. Обилие попыток разгадать тайну личности безвременно ушедшего сочинителя объясняется равным образом и скудностью биографического материала о жизни этого и в самом деле замечательного, дивного юноши. Речи которого своей философской отвлечённостью «приводили нас в восторг» (А. Кошелев).
Природа одарила Дмитрия Владимировича Веневитинова самыми разнообразными талантами: он знал латинский, греческий, французский, немецкий и английский языки. Учился живописи у художника Лаперша. Музыке – у композитора Геништы. Увлекался поэзией, философией, переводами, критической работой.
Завершив образование в Московском университете, Веневитинов ежедневно и ежечасно стремится расширить свои познания: становится членом «Общества любомудрия». В котором его участники (В. Одоевский, И. Киреевский, А. Кошелев и другие) изучали философию Шеллинга, интересовались вопросами эстетики и искусства. Переводит произведения Окена, Платона («К Платону начинаю привыкать…»). Вергилия, Гёте, Гофмана. Размышляет о роли просвещения в России.
Правда, над мудрствованиями любомудров подтрунивали и издевались многие. В том числе Пушкин с Кюхлей: «…Вырвись, ради бога, из этой гнилой, вонючей Москвы, где ты душою и телом раскиснешь! Твоё ли дело служить предметом удивления современным невеждам – Полевому и подобным филинам?» – злонравно писал Кюхельбекер Одоевскому.
Александр Сергеевич же называл любомудров «архивными юношами». Возможно, имея в виду следующие строки Веневитинова:
...иногда пороешься в пыли,
И, право, отрывать случалось
Такой столбец, что сам ты на земли,
А будто небо открывалось.
Издевательства над любомудрами, думаю, суть другой статьи – в основе же поддёвок и подтруниваний находится, конечно, вечная пушкинская погоня за недостижимым совершенством собственным. А также друзей, его окружавших…
В век гениев, трагический и великий, которого даже и лёгкие упрёки звучат неестественно глупо, все они – творцы, поэты, – будучи необычайными самородками, тянулись естественно и вне сомнения за Пушкиным. Подражая либо противопоставляя себя ему.
К тому же Пушкин с Веневитиновым были в родстве, что играло большую роль в отношениях. Сближая поэтов по-человечески и творчески. Вообще родственные связи в светском обществе значили довольно много.
Пара строф для сравнения:
Но когда коварны очи
Очаруют вдруг тебя,
Иль уста во мраке ночи
Поцелуют не любя –
Милый друг! от преступленья,
От сердечных новых ран,
От измены, от забвенья
Сохранит мой талисман!
Пушкин. «Талисман»
…Но не любовь теперь тобой
Благословила пламень вечный
И над тобой, в тоске сердечной,
Святой обет произнесла...
Нет! дружба в горький час прощанья
Любви рыдающей дала
Тебя залогом состраданья.
О, будь мой верный талисман!
Веневитинов. «К моему перстню»
Да и пылкие взгляды обоих к «царице московского света» княгине Зинаиде Волконской подливали масла в огонь касаемо дружеских подколов. Правда, в отличие от всеядного, быстро воспламеняющегося и влюбчивого Пушкина страсть Дмитрия к Волконской прямо-таки растерзала душу несчастного философа. Лишила его покоя и, может статься, «ускорила раннюю смерть» (биограф Пятковский). Что лирически запечатлено в стихах «К моей богине», «Элегия», «Италия», «К моему перстню» и др.
Теперь гонись за жизнью дивной
И каждый миг в ней воскрешай,
На каждый звук её призывной –
Отзывной песнью отвечай.
Он крайне высоко оценивает роль поэзии и литературы в жизни народа: «…читай, мечтай – пусть перед тобою завеса времени падёт», «прекрасному предела нет», «поэт – сын богов, любимец муз и вдохновенья», «завидней поэта удел на земли», «доступен гений для гласа искренних сердец», – читаем в стихах совсем ещё молодого человека.
Возвышенно пишет Веневитинов о скульптуре:
Живы священные памятники человеческих усилий – их не коснулась всё истребляющая коса времени.
О живописи:
Чувства человека вполне вылились на мёртвый холст, и мысль о бесконечном сделалась для него понятною.
О музыке:
Чувство жизни разлилось повсюду; всё огласилось звуками радости, и все звуки слились в общую волшебную гармонию.
Для полноценного понимания отношения Веневитинова к просвещению важны его критические статьи.
О романе «Евгений Онегин»: «Он есть новый прелестный цветок на поле нашей словесности». О трагедии «Борис Годунов» Пушкина: «Поразительная по своей простоте и энергии, может быть смело поставлена наряду со всем, что есть лучшего у Шекспира и Гёте». Важны вдумчивые разборы текстов Полевого, Мерзлякова, Погодина.
В 1826 году написана статья «О состоянии просвещения в России». Кстати, в том же году Пушкин разработал «Записки о народном воспитании», на которые Николай I отреагировал неоднозначно: «Просвещение, служащее основанием совершенству, есть правило, опасное для общественного спокойствия!» – будто бы погрозил пальцем Пушкину Император.
И тем не менее, именно о Культуре с большой буквы, без которой нет в России свободы и «истинной деятельности», идёт речь в статье Веневитинова.
Всякий человек, одарённый энтузиазмом, знакомый с «наслаждениями высокими», стремится к образованию, духовному росту: «Самопознание – вот цель и венец человека», – убеждён автор. Ради этого творит художник, одушевляя холст и мрамор. Пишет стихи поэт, провозглашающий торжество ума. Такую же цель преследует и человечество, стремящееся к просвещению. То есть к самопознанию той степени, на которой оно отдаёт себе отчёт о своих делах и определяет сферу своего действия.
Какой же степени достигла на сем поприще Россия? – задаётся он вопросом.
Увы, если у всех «народов самостоятельных» просвещение развивалось из истоков, так сказать, отечественных, местных. То Россия всё получила извне. Её просвещение, подобно искусству, подражательно. В нём отсутствуют реальная свобода и истинная деятельность.
Россия приняла лишь наружную форму образованности. Воздвигла мнимое здание литературы безо всякого на то основания. Ядро нашего просветительства состоит из сбивчивых суждений французов о философии и искусстве. Которые почитаются законами: условные оковы (вроде триединства) и невежественная самоуверенность французов были предметом подражания, а правила неверные заменялись у нас отсутствием всяких правил.
Кое-кто из литераторов считал, что о развитии культуры в России говорит всеобщая страсть выражаться в стихах.
Тут уж Веневитинов даёт волю своей язвительности:
...многочисленность стихотворцев во всяком народе есть вернейший признак его легкомыслия». Ведь истинные поэты всех народов, всех веков и времён были глубокими, глубочайшими мыслителями. Были философами, так сказать, венцом просвещения. А нередко поэтическое чувство у людей лишь освобождает от обязанности мыслить. Отвлекает от высокой цели усовершенствования. А посему надобно более «думать, чем производить!
Как же всё-таки просвещать Россию? Веневитинов предлагает следующую программу.
Во-первых, опираясь на твёрдые корни новейшей философии, предоставить полную картину развития «ума человеческого». Этому должны помочь сочинения писателей. Журналы, рассказывающие о теоретических исследованиях, их приложении к истории общества и Мельпомены в частности: «Философия и применение оной ко всем эпохам наук и искусств – вот предмет, заслуживающий особенное наше внимание».
Во-вторых, должно всенепременно изучать историю древнего мира. Но не следует забывать и собственную историю, собственное начало начал: «Дух древнего искусства представляет нам обильную жатву мыслей, без коих новейшее искусство теряет большую часть своей цены».
Ответственность за «просветление» России лежит прежде всего на образованных людях, писателях, поэтах и журналистах, стоящих «мыслям наравне» с веком и просвещённым миром.
К своим молодым соплеменникам Веневитинов обращался с призывом быть полезным народу, посвятить ему нашу образованность, наши нравственные способности. Всем жертвовать ради благоденствия и процветания отечества. Это поможет истинному цивилизационному прогрессу России, без которого у неё нет будущего.
Веневитинов убежден: «Жить – не что иное, как творить будущее. Она снова будет, эта эпоха счастья!»
Завидней поэта удел на земли.
С младенческих лет он сдружился с природой,
И сердце камены от хлада спасли,
И ум непокорный воспитан свободой,
И луч вдохновенья зажёгся в очах.
Весь мир облекает он в стройные звуки;
Стеснится ли сердце волнением муки –
Он выплачет горе в горючих стихах.
Из всех поэтов, явившихся в первое время Пушкина, исключая гениального Грибоедова... несравненно выше всех других и достойнее внимания и памяти Полежаев и Веневитинов. В. Г. Белинский
Сбылись пророчества поэта.
И друг в слезах с началом лета
Его могилу посетил...
Как знал он жизнь! как мало жил!
Д. Веневитинов (1805 – 1827)
