Издательство благодарит за предоставленные материалы Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, Санкт-Петербург.
Приносим также благодарность Гелиану Михайловичу Прохорову за использование фотографий и писем из его личного архива.

Выражаю сердечную благодарность всем, кто помогал мне в работе над этой книгой.

Выражаю свою признательность Нине Ивановне Поповой,
директору Музея Анны Ахматовой,
и сотрудникам – Ирине Геннадьевне Ивановой
и Марии Борисовне Правдиной,
предоставившим в мое распоряжение уникальные материалы из архива ученого.

Большое спасибо поэту и математику Владимиру Губайловскому
и биологу Елене Наймарк за научные консультации.

От души благодарю Ольгу Геннадьевну Новикову,
хотя и понимаю, что эта книга не понравится ни ей, ни многим ученикам и последователям Льва Гумилева.

Вместо предисловия

Сохранившиеся фотографии Льва Гумилева озадачивают. Кажется, что иногда вместо него фотографировались совсем другие люди. Мемуарные свидетельства не объясняют, не рассеивают этого странного впечатления.
«Лева так похож на Колю, что люди пугаются. Моих черт в нем почти нет», – не раз говорила Ахматова. С ней соглашалась Лидия Чуковская, несколько дополняя портрет молодого Льва: «В последний раз я видела Леву, если не ошибаюсь, в 32 году <…> Это был юноша лет 17–19, некрасивый, неловкий, застенчивый, взглядом сильно напоминающий отца».
«Как вы похожи на отца», – с этих слов началось лагерное знакомство физика Сергея Штейна, будущего писателя-фантаста Сергея Снегова, и Льва Гумилева. Гумилеву-младшему вообще очень льстило, если другие находили в нем сходство с отцом. На фотографиях 1926–1927 годов, сделанных Пуниным, подросток Лев и в самом деле очень похож на Николая Степановича.
На студенческой фотографии 1934-го его сразу не узнать. Аккуратно одетый и хорошо причесанный молодой человек с почти детским лицом. Повзрослевший Левушка-Гумилевушка с фотографии 1915 года. Чистый, неиспорченный мальчик. Эмма Герштейн назвала лицо Гумилева «детским», значит, фотограф в 1934 году не исказил его облика.
В 1936-м Руфь Зернова, студентка филфака ЛГУ, описывала Гумилева как светловолосого молодого человека «с аккуратным бледным лицом». Монгольская аспирантка Очирын Намсрайжав запомнила его «молодым, красивым сероглазым юношей».
Домашний мальчик, воспитанный бабушкой-дворянкой, в сталинском Советском Союзе выжить не мог. Он должен был исчезнуть. И он исчез.
Зимой 1987 года в ленинградскую квартиру доктора исторических наук Гумилева пришел корреспондент казанского журнала «Чаян» Гафазль Халилуллов. На звонок дверь открыл сам Лев Николаевич, человек «среднего роста, крепкий, с лицом и телом старого гладиатора».
К сожалению, многие фотографии не сохранились, а в мемуарах – пробелы. Сейчас уже не восстановить утраченные звенья, ведь все, кто знал Льва Гумилева в молодости, давно ушли из жизни.
Передо мной фотография, сделанная осенью 1944-го для военкомата в Туруханске. Это совсем другой человек, ироничный и грустный. Не только постаревший, это понятно: он уже пережил тюрьму и лагерь, – а именно другой. Криминалист, сопоставляя фотографии 1934-го и 1944-го, и тот, верно бы, запутался и приписал их разным людям.
Новая черта – горбинка на носу – сразу сделала Льва похожим на мать. Гумилев после войны рассказывал всем знакомым, будто горбинка – что-то вроде фронтового ранения: во время немецкого минометного обстрела разнесло какую-то дощатую постройку, отлетевшей доской ему и перебило нос. О фронтовом ранении дружно сообщают все знакомые Гумилева, но, судя по фотографии, нос ему перебили не на войне, а в лагере. В Норильске или еще раньше, в Белбалтлаге, а еще вероятнее – в кабинете следователя.
Лев Николаевич «обладал очень выразительным, красивым лицом, крупными серыми глазами, в небольшой степени раскосыми, носом с очень небольшой горбинкой, красивой формой рта…» – вспоминала Елена Херувимова (Вигдорчик), работавшая с Гумилевым в экспедиции на Хантайском озере в 1943 году.
После войны Гумилев еще несколько раз поменяет свою внешность. С фотографии декабря 1949 года (из следственного дела) на нас глядит довольно молодое лицо кавказской национальности, бритоголовый абрек. Два года спустя (фото из лагеря под Карагандой) Гумилев напоминает старика-узбека или казаха.
За этими чужими, как будто непохожими на Гумилева лицами – потерянные годы тюрем и лагерей, вынужденное, не по его воле, отступление от избранного пути. Несколько раз он пытался переломить судьбу. И в 1944-м, когда из тылового Туруханска ушел добровольцем на фронт, и в 1948-м, когда вопреки обстоятельствам все-таки защитил диссертацию, и в 1953–1956-м, в лагерные еще годы, когда нашел в себе силы вернуться в науку.
Николая Гумилева невозможно представить старым. Лев Гумилев, старея, терял сходство с оставшимся навеки молодым отцом. Зато всё отчетливее в его облике проступали ахматовские черты. Впервые на сходство матери и сына обратил внимание художник Александр Осмеркин еще зимой 1938 года: «У него капризная линия рта, как у Анны Андреевны».
В конце пятидесятых его сходство с матерью замечали все.
Свидетельство Н.И. Казакевич, сотрудницы библиотеки Государственного Эрмитажа, вторая половина 1950-х: «Сходство Л.Н. с матерью было несомненным, но он был лишен ее величавости».
Свидетельство А.Н. Зелинского, участника Астраханской археологической экспедиции, август или начало сентября 1959-го: «…внешность… менее всего вязалась с легендарным образом Николая Гумилева. Среднего роста, может быть, даже ниже среднего, плотного телосложения, с горбатым ахматовским носом, с покатой, сутулой спиной, он сидит против меня и непрерывно курит».
Из дневниковых записей Георгия Васильевича Глекина, биолога, биофизика. 1 октября 1959-го: «Вчера был у А.А. Познакомился с Львом Николаевичем. Очень странно, когда, пожимая вам руку, говорят: “Гумилев”… Он невысокого роста человек, с приветливыми, но очень грустными глазами. Чертами лица скорее напоминает мать».
Из мемуаров Аллы Демидовой: «Лев Николаевич Гумилев – абсолютная Ахматова, он к старости очень стал на нее похож».
Гумилев в старости напоминал Анну Андреевну не только внешностью, но и голосом, у него был почти такой же тембр, что и у матери. Все, кто слушал записи Ахматовой и смотрел видеолекции Гумилева, со мной наверняка согласятся.
Последние тридцать лет жизни Гумилева фотографировали часто, на всех фотографиях сходство с Ахматовой очевидно, только вот оно совсем не радовало Льва Николаевича.

Часть I

Гнездо на ветру

Это был долгожданный ребенок. Брак старшего сына Дмитрия, к огорчению Анны Ивановны Гумилевой, оказался бездетным. К осени 1912 года в семье младшего, Николая, ждали наследника. Почему-то все были уверены, что родится мальчик. Николай Степанович, узнав о беременности жены, повез ее в Италию от сырой весны, от пронизывающих балтийских ветров. Итальянское солнце казалось панацеей от телесных и душевных недугов. Об этой поездке сведений почти не сохранилось, только маршрут: Генуя – Пиза – Флоренция. Из Флоренции Николай Степанович один отправился в Рим и Сиену, потом вернулся, и они с Анной посетили Болонью, Падую, Венецию.
Вопреки надеждам, итальянское солнце холодноватых отношений между супругами не согрело.

Помолись о нищей, о потерянной,
О моей живой душе,
Ты, в своих путях всегда уверенный…

Тихий дом мой пуст и неприветлив,
Он на лес глядит одним окном,
В нем кого-то вынули из петли
И бранили мертвого потом.

Был он грустен или тайно-весел,
Только смерть – большое торжество.
На истертом красном плюше кресел
Изредка мелькает тень его.

И, пророча близкое ненастье,
Низко, низко стелется дымок.
Мне не страшно. Я ношу на счастье
Темно-синий шелковый шнурок.

А теперь я игрушечной стала,
Как мой розовый друг какаду.

На первом этаже были комнаты Николая Степановича и Ахматовой, Дмитрия и его жены, а также гостиная, столовая и библиотека. На втором этаже жили Анна Ивановна, Александра Степановна Сверчкова, дочь Степана Яковлевича Гумилева от первого брака, с детьми Николаем и Марией. Здесь же, на втором этаже, устроили детскую для Левы и его няни.
Из воспоминаний А.А. Гумилевой (Фрейганг): «Коля был нежным и заботливым отцом. Всегда, придя домой, он прежде всего поднимался наверх, в детскую, и возился с младенцем».
А вот Лев Николаевич в поздних интервью с сожалением утверждал, что своих родителей в детстве почти не видел. В этом нет противоречия. Если Николай Степанович бывал дома, он охотно играл с ребенком. Ему даже не надо было делать над собой усилия, как многим взрослым, временами он чувствовал себя ребенком. В 1919–1921 годах со своими студийцами, молодыми поэтами, с удовольствием играл в жмурки. Когда Лева немного подрастет, они будут играть в войну, в индейцев, в путешественников. Только вот свободного времени у Николая Степановича было немного. Осенью 1912 года он возобновил занятия в университете. Чтобы не ездить каждый день в Петербург из Царского Села, снял комнату в Тучковом переулке на Васильевском острове. Николай Степанович и Ахматова обычно не пропускали интересных вечеров в «Бродячей собаке», где собиралась литературная богема Петербурга. Только за последние три месяца 1912 года состоялось около десятка заседаний «Цеха поэтов». Иногда они проходили в доме Гумилевых. Случалось, полуторагодовалый Лева, убежав от няни, неожиданно появлялся перед поэтами. В фольклор царскосельских поэтов Ахматова и Лева вошли под именами Гумильвица и Гумильвенок. Весной 1913 года Николай Степанович с племянником отправились в Абиссинию. На пути в Африку, из Одессы, Гумилев писал Ахматовой 9 апреля 1913 года: «Целуй от меня Львеца (забавно, я первый раз пишу его имя) и учи его говорить “папа”».
Из письма Николая Гумилева Анне Ахматовой 25 апреля 1913 года: «Леве скажи, у него будет свой негритенок, пусть радуется».
Насчет негритенка Николай Степанович, конечно, пошутил. Но привез живого попугая, светло-серого, с розовой грудкой.
Первый этаж дома Гумилевых украшали шкуры леопардов, африканские браслеты, картины абиссинских художников. Особенно сильное впечатление на гостей производило чучело пантеры в нише между столовой и гостиной.
Из воспоминаний А.А. Гумилевой-Фрейганг: «Было совсем темно, только яркая луна освещала стоящую черную пантеру. Меня поразил этот зверь с желтыми зрачками. Первый момент я подумала, что она живая. Коля был бы способен и живую пантеру привезти».
Лева рос среди этих необычных предметов. Рассказы отца об Африке, картины, шкуры, экзотические птицы развивали и без того богатое от природы воображение. На сохранившейся фотографии маленький Лева сидит на леопардовой шкуре среди игрушечных зверей.
Оказавшись за пределами дома, Лева увидел тот же мир, что и маленькая Аня Горенко двадцать лет назад: «Мои первые воспоминания – царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков…»
Нянька возила Левушку на санках, а «городовой грозил пальцем и говорил: “Плакать нельзя”». На прогулке в парке он однажды увидел царевича на сером ослике (запись секретаря Ахматовой Павла Лукницкого). Может быть, все-таки на пони?
В Царском Селе Гумилевы жили с сентября по май. На лето семья уезжала в родовое имение Львовых Слепнево, а дом на Малой сдавали дачникам, чтобы окупить его содержание и ремонт.
После смерти Льва Ивановича Львова (1908) имение перешло к его сестрам: Варваре, Агате и Анне. Агата умерла в 1910-м. Варвара Ивановна была очень немолода. Настоящей хозяйкой Слепнева стала Анна Ивановна.
Из автобиографии Анны Ахматовой: «Каждое лето я проводила в бывшей Тверской губернии, в пятнадцати верстах от Бежецка. Это неживописное место: распаханные ровными квадратами на холмистой местности поля, мельницы, трясины, осушенные болота, “воротца”, хлеба, хлеба…»
«Воротца» – характерная примета тверских селений и усадеб, они играли роль не защитную, а скорее декоративную. На звук колокольчика прибегали деревенские ребятишки и открывали воротца, за что господа одаривали их конфетами и пряниками. Это превратилось в своеобразный ритуал. В целом же устройство усадьбы и быт Слепнева типичны для мелкопоместного дворянства. Этот образ жизни хорошо известен читателям Тургенева и Бунина.

Дома косые, двухэтажные.
И тут же рига, скотный двор,
Где у корыта гуси важные
Ведут немолчный разговор.

В садах настурции и розаны,
В прудах зацветших караси.
Усадьбы старые разбросаны
По всей таинственной Руси.

Дом Гумилевых в Слепневе был одноэтажным, с крестообразным мезонином. С террасы можно было спуститься в цветник и дальше в парк, где росли акации, липы и одинокий старый дуб, который сохранился и в наши дни. Усадьбу разделял почтовый тракт. По одну сторону дом, по другую – фруктовый сад и огород.
В Слепневе сохранялись патриархальные традиции. Когда вся семья собиралась к столу, ждали Варвару Ивановну, самого старого человека в доме. Она чем-то напоминала Екатерину II и очень любила, когда это сходство замечали. «Пока Варвара Ивановна не сделает особый знак рукой, за стол никто не садится. <…> Анна Андреевна называла эти традиции ”китайской церемонией и XVIII веком”», – вспоминает родственница Гумилевых Е.Б. Чернова.
Летом в хорошую погоду стол накрывали прямо перед домом. Собиралось человек десять, а то и пятнадцать: сестры Львовы, их дети и внуки – Гумилевы, Лампе, Кузьмины-Караваевы, Оболенские.
За столом младшие (не только внуки, но и дети сестер – Николай и Дмитрий) разговора не начинали, а только отвечали на вопросы старших. Если Ахматова относилась к патриархальным обычаям дома иронично, то Николаю Степановичу они скорее нравились. Особенно он любил церковные праздники и старался всегда провести их с семьей. На Пасху вся семья шла в царскосельскую дворцовую церковь.
В Тверском крае сохранялись старорусские православные традиции. На Петров день монахи из Николаевской Теребенской пустыни привозили чудотворную икону Николая Мирликийского. Ее отправляли в Бежецк по реке Мологе на украшенной по такому случаю лодке. По преданию, икона еще с XV века берегла город от моровой язвы.

Порою крестный ход и пение,
Звонят во все колокола,
Бегут, – то значит, по течению
В село икона приплыла.

И не простого хана, а именно Ахмата — последнего хана Золотой Орды, потомка Чингисхана. Этот популярный миф начал создаваться самой поэтессой еще в конце 1900-х годов, когда возникла необходимость в литературном псевдониме (настоящая фамилия Ахматовой — Горенко). «И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы…» — вспоминала Лидия Чуковская ее слова. Однако подобный ход для эпохи Серебряного века был не так уж и безрассуден: время требовало от новых литераторов артистического поведения, ярких биографий и звучных имен. В этом смысле имя Анна Ахматова прекрасно соответствовало всем критериям (поэтическим — оно создавало ритмический рисунок, двухстопный дактиль, и имело ассонанс на «а», и жизнетворческим — носило флер таинственности).

Что касается легенды о татарском хане, то она сформировалась позже. Реальная родословная не укладывалась в поэтическую легенду, поэтому Ахматова преобразовала ее. Здесь следует выделить биографический план и мифологический. Биографический состоит в том, что Ахматовы действительно присутствовали в роду поэтессы: Прасковья Федосеевна Ахматова была прабабкой со стороны матери. В стихотворениях линия родства немного приближена (см. начало «Сказки о черном кольце »: «Мне от бабушки-татарки / Были редкостью подарки; / И зачем я крещена, / Горько гневалась она»). Легендарный план связан с ордынскими князьями. Как показал исследователь Вадим Черных, Прасковья Ахматова была не татарской княжной, а русской дворянкой («Ахматовы — старинный дворянский род, происходивший, по всей видимости, от служилых татар, но давным-давно обрусевший»). Никаких данных о происхождении рода Ахматовых от хана Ахмата или вообще от ханского рода Чингизидов не имеется.

Миф второй: Ахматова была признанной красавицей

Многие мемуарные записи действительно содержат восхищенные отзывы о внешности молодой Ахматовой («Из поэтесс… ярче всего запомнилась Анна Ахматова. Тоненькая, высокая, стройная, с гордым поворотом маленькой головки, закутанная в цветистую шаль, Ахматова походила на гитану… Мимо нее нельзя было пройти, не залюбовавшись ею», — вспоминала Ариадна Тыркова; «Она была очень красива, все на улице заглядывались на нее», — пишет Надежда Чулкова).

Тем не менее более близкие люди поэтессы оценивали ее как женщину не сказочно красивую, но выразительную, с запоминающимися чертами и особо притягательным шармом. «…Назвать нельзя ее красивой, / Но в ней все счастие мое», — писал об Ахматовой Гумилев. Критик Георгий Адамович вспоминал:

«Теперь, в воспоминаниях о ней, ее иногда называют красавицей: нет, красавицей она не была. Но она была больше, чем красавица, лучше, чем красавица. Никогда не приходилось мне видеть женщину, лицо и весь облик которой всюду, среди любых красавиц, выделялся бы своей выразительностью, неподдельной одухотворенностью, чем-то сразу приковывавшим внимание».

Сама Ахматова себя оценивала так: «Я всю жизнь могла выглядеть по желанию, от красавицы до урода».

Миф третий: Ахматова довела поклонника до самоубийства, что потом описала в стихах

Обычно это подтверждают цитатой из ахматовского стихотворения «Высокие своды костела… »: «Высокие своды костела / Синей, чем небесная твердь… / Прости меня, мальчик веселый, / Что я принесла тебе смерть…»

Все это и правда, и неправда одновременно. Как показала исследователь Наталия Крайнева, у Ахматовой действительно был «свой» самоубийца — Михаил Линдеберг, покончивший с жизнью из-за несчастной любви к поэтессе 22 декабря 1911 года. Но стихотворение «Высокие своды костела…» написано в 1913 году под впечатлением от самоубийства другого юноши, Всеволода Князева, несчастно влюбленного в подругу Ахматовой, танцовщицу Ольгу Глебову-Судейкину. Этот эпизод повторится и в других стихах, например в « ». В «Поэме без героя» Ахматова сделает самоубийство Князева одним из ключевых эпизодов произведения. Общность произошедших с подругами событий в историософской концепции Ахматовой могла впоследствии соединиться в одно воспоминание: недаром на полях автографа «балетного либретто» к «Поэме» появляется пометка с именем Линдеберга и датой его кончины.

Миф четвертый: Ахматову преследовала несчастная любовь

Подобный вывод напрашивается после прочтения почти любой книги стихов поэтессы. Наряду с лирической героиней, оставляющей своих возлюбленных по собственной воле, в стихотворениях есть и лирическая маска женщины, страдающей от неразделенной любви (« », « », «Сегодня мне письма не принесли… », «Вечером », цикл «Смятение » и т. д.). Однако лирическая канва книг стихов далеко не всегда отражает биографию автора: возлюбленные поэтессы Борис Анреп, Артур Лурье, Николай Пунин, Владимир Гаршин и другие отвечали ей взаимностью.

Миф пятый: Гумилев — единственная любовь Ахматовой

Брак Ахматовой с поэтом Николаем Гумилевым . С 1918-го по 1921-й она была замужем за ученым-ассириологом Владимиром Шилейко (официально они развелись в 1926 году), а с 1922 по 1938 год состояла в гражданском браке с искусствоведом Николаем Пуниным. Третий, так и не оформленный официально брак вследствие специфики времени имел свою странность: после расставания супруги продолжали жить в одной коммунальной квартире (в разных комнатах) — и более того: даже после смерти Пунина, находясь в Ленинграде, Ахматова продолжала жить с его семьей.

Гумилев также повторно женился в 1918 году — на Анне Энгельгардт. Но в 1950-60-е годы, когда «Реквием» постепенно доходил до читателей (в 1963 году поэма была опубликована в Мюнхене) и интерес к запрещенному в СССР Гумилеву стал пробуждаться, Ахматова взяла на себя «миссию» вдовы поэта (Энгельгардт к тому времени также уже не было в живых). Подобную роль выполняли Надежда Мандельштам, Елена Булгакова и другие жены ушедших литераторов, храня их архив и заботясь о посмертной памяти.

Миф шестой: Гумилев бил Ахматову

Такой вывод не раз делали не только позднейшие читатели, но и некоторые современники поэтов. Неудивительно: почти в каждом третьем стихотворении поэтесса признавалась в жестокости мужа или возлюбленного: «…Мне муж — палач, а дом его — тюрьма », «Все равно, что ты наглый и злой… », «Углем наметил на левом боку / Место, куда стрелять, / Чтоб выпустить птицу — мою тоску / В пустынную ночь опять. / Милый! не дрогнет твоя рука. / И мне недолго терпеть…», « , / Вдвое сложенным ремнем» и так далее.

Поэтесса Ирина Одоевцева в мемуарах «На берегах Невы» вспоминает негодование Гумилева по этому поводу:

«Он [поэт Михаил Лозинский] рассказал мне, что его постоянно допытывают студисты, правда ли, что я из зависти мешал Ахматовой печататься… Лозинский, конечно, старался их разубедить.
<…>
<…> Наверно и вы, как они все, твердили: Ахматова — мученица, а Гумилев — изверг.
<…>
Господи, какой вздор! <…> …Когда я понял, насколько она талантлива, я даже в ущерб себе самому постоянно выдвигал ее на первое место.
<…>
Сколько лет прошло, а я и сейчас чувствую обиду и боль. До чего это несправедливо и подло! Да, конечно, были стихи, которые я не хотел, чтобы она печатала, и довольно много. Хотя бы вот:
Муж хлестал меня узорчатым,
Вдвое сложенным ремнем.
Ведь я, подумайте, из-за этих строк прослыл садистом. Про меня пустили слух, что я, надев фрак (а у меня и фрака тогда еще не было) и цилиндр (цилиндр у меня, правда, был), хлещу узорчатым, вдвое сложенным ремнем не только свою жену — Ахматову, но и своих молодых поклонниц, предварительно раздев их догола».

Примечательно, что после развода с Гумилевым и после заключения брака с Шилейко «побои» не прекратились: «От любви твоей загадочной , / Как от боли, в крик кричу, / Стала желтой и припадочной, / Еле ноги волочу», «А в пещере у дракона / Нет пощады, нет закона. / И висит на стенке плеть, / Чтобы песен мне не петь» — и так далее.

Миф седьмой: Ахматова была принципиальной противницей эмиграции

Этот миф был создан самой поэтессой и активно поддерживается школьным каноном. Осенью 1917 года Гумилев рассматривал возможность переезда за рубеж для Ахматовой, о чем сообщал ей из Лондона. Уехать из Петрограда советовал и Борис Анреп. На эти предложения Ахматова ответила стихотворением, известным в школьной программе как «Мне голос был…».

Почитатели творчества Ахматовой знают, что этот текст является на самом деле второй частью стихотворения, менее однозначного по своему содержанию, — «Когда в тоске самоубийства… », где поэтесса рассказывает не только о своем принципиальном выборе, но и о тех ужасах, на фоне которых принимается решение.

«Думаю, могу не описывать, как мне мучительно хочется приехать к тебе. Прошу тебя — устрой это, докажи, что ты мне друг…
Я здорова, очень скучаю в деревне и с ужасом думаю о зиме в Бежецке. <…> Как странно мне вспоминать, что зимой 1907 года ты в каждом письме звал меня в Париж, а теперь я совсем не знаю, хочешь ли ты меня видеть. Но всегда помни, что я тебя крепко помню, очень люблю и что без тебя мне всегда как-то невесело. Я с тоской смотрю на то, что сейчас творится в России, тяжко карает Господь нашу страну».

Соответственно, осеннее письмо Гумилева является не предложением к отъезду за рубеж, а отчетом по ее просьбе.

После порыва к отъезду Ахматова достаточно скоро решилась остаться и уже не изменила своего мнения, что прослеживается и в других ее стихотворениях (например, «Ты — отступник: за остров зеленый… », «Высокомерьем дух твой помрачен… »), и в рассказах современников. По воспоминаниям, в 1922 году у Ахматовой вновь появляется возможность уехать из страны: Артур Лурье, обосновавшись в Париже, настойчиво зовет ее туда, но она отказывает (на руках у нее, по свидетельству конфидента Ахматовой Павла Лукницкого, было 17 писем с этой просьбой).

Миф восьмой: Сталин завидовал Ахматовой

Сама поэтесса и многие ее современ-ники посчитали появление постанов-ления ЦК 1946 года «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», где шельмовались Ахматова и Зощенко, следствием события, произошедшего на одном литературном вечере. «„Это я зарабатываю постановление“, — говорила Ахматова о фотографии, сделанной на одном из вечеров, проходивших в Москве весной 1946 года. <…> По слухам, Сталин был разгневан пылким приемом, который оказывали Ахматовой слушатели. Согласно одной из версий, Сталин спросил после какого-то вечера: „Кто организовал вставание?“», — вспоминает Ника Глен. Лидия Чуковская дополняет: «Ахматова полагала, что… Сталин приревновал ее к овациям… Аплодисменты стоя причитались, по убеждению Сталина, ему одному — и вдруг толпа устроила овацию какой-то поэтессе».

Как подмечает , для всех воспоминаний, связанных с этим сюжетом, характерны типичные оговорки («по слухам», «полагала» и так далее), что является вероятным признаком домысла. Реакция Сталина, как и «цитатная» фраза о «вставании», не имеют документальных подтверждений или опровержений, поэтому этот эпизод стоит рассматривать не как абсолютную истину, а как одну из популярных, вероятных, но до конца не подтвержденных версий.

Миф девятый: Ахматова не любила своего сына

И это не так. В непростой истории взаимоотношений Ахматовой со Львом Гумилевым много нюансов. В ранней лирике поэтесса создавала образ нерадивой матери («…Я дурная мать », «…Отыми и ребенка, и друга… », «Для чего же, бросив друга / И кудрявого ребенка…»), в чем была доля биографизма: детство и юность Лев Гумилев провел не с родителями, а с бабушкой, Анной Гумилевой, мать и отец лишь иногда приезжали к ним. Но в конце 1920-х годов Лев перебрался в Фонтанный дом, в семью Ахматовой и Пунина.

Серьезная размолвка произошла после возвращения в 1956 году Льва Гумилева из лагеря. Он не мог простить матери, как ему казалось, ее легкомысленного поведения в 1946 году (см. миф восьмой) и некоторого поэтического эгоизма. Однако именно ради него Ахматова не только «стояла триста часов» в тюремных очередях с передачей и просила каждого более или менее влиятельного знакомого помочь с освобождением сына из лагеря, но и пошла на шаг, противоречащий любому эгоизму: переступив через свои убеждения, ради свободы сына Ахматова написала и опубликовала цикл «Слава миру!», где прославляла советский строй Когда в 1958 году вышла первая после значительного перерыва книга Ахматовой, в авторских экземплярах она заклеивала страницы со стихотворениями из этого цикла. .

В последние годы Ахматова не раз говорила близким о желании восстановить прежние отношения с сыном. Эмма Герштейн пишет:

«…она мне сказала: „Я бы хотела помириться с Левой“. Я ответила, что и он, вероятно, этого хочет, но боится чрезмерного волнения и для нее, и для себя при объяснении. „Да не надо объясняться, — живо возразила Анна Андреевна. — Пришел бы и сказал: ‚Мама, пришей мне пуговицу‘“».

Вероятно, переживания от размолвки с сыном во многом ускорили смерть поэтессы. В последние дни ее жизни возле больничной палаты Ахматовой развернулось театральное действо: близкие решали, пускать или не пускать Льва Николаевича к матери, не приблизит ли их встреча кончину поэтессы. Ахматова умерла, так и не помирившись с сыном.

Миф десятый: Ахматова — поэт, ее нельзя называть поэтессой

Часто обсуждения творчества Ахматовой или иных аспектов ее биографии заканчиваются жаркими терминологическими спорами — «поэт» или «поэтесса». Спорящие небезосновательно ссылаются на мнение самой Ахматовой, подчеркнуто называвшей себя поэтом (что зафиксировали многие мемуаристы), и призывают продолжать именно эту традицию.

Однако стоит помнить о контексте употребления этих слов век назад. Поэзия, написанная женщинами, только начинала появляться в России, и к ней редко относились всерьез (см. характерные названия рецензий на книги женщин-поэтов начала 1910-х годов: «Женское рукоделие», «Любовь и сомнение»). Поэтому многие женщины-литераторы или выбирали себе мужские псевдонимы (Сергей Гедройц Псевдоним Веры Гедройц. , Антон Крайний Псевдоним, под которым Зинаида Гиппиус печатала критические статьи. , Андрей Полянин Имя, взятое Софией Парнок для публикации критики. ), или писали от лица мужчины (Зинаида Гиппиус, Поликсена Соловьева). Творчество Ахматовой (и во многом Цветаевой) полностью изменило отношение к поэзии, создаваемой женщинами, как к «неполноценному» направлению. Еще в 1914 году в рецензии на «Четки» Гумилев делает символический жест. Назвав несколько раз Ахматову поэтессой, в конце отзыва он дает ей имя поэта: «Та связь с миром, о которой я говорил выше и которая является уделом каждого подлинного поэта, Ахматовой почти достигнута».

В современной ситуации, когда достоинства поэзии, созданной женщинами, уже не нужно никому доказывать, в литературоведении принято называть Ахматову поэтессой, в соответствии с общепринятыми нормами русского языка. 

Лев Николаевич Гумилёв. Родился 18 сентября (1 октября) 1912 года в Санкт-Петербурге - умер 15 июня 1992 года в Санкт-Петербурге. Советский историк-этнолог, археолог, востоковед, писатель, переводчик.

Лев Гумилёв был единственным ребёнком в браке знаменитых поэтов Николая Гумилёва и Анны Ахматовой. Во время беременности Ахматовой супруги находились в Италии, об этом путешествии почти не сохранилось сведений. Вернувшись в Россию, всю вторую половину июля и начало августа 1912 года Николай и Анна провели в Слепнёве Бежецкого уезда - имении матери поэта Анны Ивановны Гумилёвой. Рождение наследника было ожидаемым событием, ибо брак старшего брата Гумилёва - Дмитрия - оказался бездетным, и на сельском сходе крестьянам обещали простить долги, если родится мальчик.

Лев Гумилёв появился на свет 18 сентября (1 октября) 1912 года в родильном приюте императрицы Александры Фёдоровны на 18-й линии Васильевского острова в Петербурге. Через несколько дней ребёнка перевезли в дом Гумилёвых в Царское Село, крестили его 7 октября по старому стилю. Современники в своих воспоминаниях указывали, что Ахматова довольно быстро освободилась от материнских забот, и чуть ли не с первого дня жизни Лев Гумилёв оказался на попечении бабушки. Обстоятельства поэтического быта молодой семьи Гумилёвых передаёт шутливое стихотворение В. В. Гиппиуса «По пятницам в „Гиперборее“», приводимое во врезке.

Летом 1917 года из-за угрозы погрома А. И. Гумилёва покинула своё родовое имение в Слепнёве и отбыла в Бежецк, причём крестьяне позволили забрать ей библиотеку и часть мебели. Ахматова и Н. Гумилёв официально развелись в 1918 году по инициативе Анны Андреевны. В конце августа 1918 года А. И. Гумилёва с внуком переехала в Петроград к Н. Гумилёву. Гумилёв брал сына с собой, отправляясь в город по литературным делам, водил его и к А. Ахматовой, жившей тогда с востоковедом В. К. Шилейко. К этому времени сам Лев Николаевич относил первое увлечение историей.

Летом 1919 года А. И. Гумилёва с второй женой своего сына - Анной Николаевной Энгельгардт - и детьми уехала в Бежецк, куда Николай Степанович периодически наезжал на день-два. В последний раз отец и сын виделись в Бежецке в мае 1921 года. Свидетельства, как были восприняты Львом Гумилёвым вести о смерти его отца, крайне противоречивы.

В городе Гумилёвы вместе с родственниками - Кузьмиными-Караваевыми - снимали квартиру на Рождественской улице (ныне Чудова) в деревянном доме, занимавшей весь второй этаж, со временем из-за уплотнения осталась единственная комната. Анна Ивановна Гумилёва по мере сил пыталась не встраиваться в новую советскую реальность: среди её знакомых преобладали священнослужители и вообще люди «из бывших», переписка с А. Ахматовой датировалась по церковному календарю. Тем не менее, она понимала, что внуку придётся жить именно при советской власти, и в одном из писем просила Ахматову «выправить» сыну метрику, в которой не было свидетельства о его дворянском происхождении.

Помимо бабушки, большую роль в воспитании Л. Гумилёва сыграла Александра Степановна Сверчкова («тетя Шура», 1869-1952), она даже хотела его усыновить. Именно за счёт учительской зарплаты А. С. Сверчковой (62 рубля) и ежемесячных перечислений Ахматовой из её пенсии (25 рублей) существовала семья; существенную помощь оказывал огород, располагавшийся за городом. В этой обстановке Лев Гумилёв рос и воспитывался от 6 до 17 лет. А. Ахматова навещала сына в этот период дважды - на Рождество 1921 года и летом 1925-го (с 21 по 26 июля). В июне 1926 года Лев с бабушкой посетили Ленинград.

Гумилёв учился в трёх школах Бежецка - 2-й советской (образованной слиянием женской гимназии и реального училища), железнодорожной (там преподавала А. Сверчкова) и в 1-й советской (в 1926-1929 годах). По ряду причин отношения Льва с одноклассниками не складывались, по воспоминаниям: «Держался Лёва особняком. Мы все были пионеры-комсомольцы, он никуда не вступал, на переменах, когда все играли, стоял в стороне». Тогда же школьный совет 2-й советской школы проголосовал за лишение Льва Гумилёва - как «сына контрреволюционера и классово чуждого элемента» - полагавшихся каждому ученику учебников. В железнодорожной школе на Льва исключительное влияние оказывал учитель литературы и обществоведения А. М. Переслегин (1891-1973), переписку они вели до конца жизни Александра Михайловича. Во время обучения в 1-й советской школе учителя и однокашники оценили литературные способности Льва, он стал писать для школьной газеты «Прогресс», причём за рассказ «Тайна морской глубины» был удостоен денежной премии школьного совета. Он также был постоянным посетителем Бежецкой городской библиотеки.

Лев Гумилёв даже выступал в библиотеке с докладами о современной русской литературе и руководил литературной секцией в Клубе друзей книги. Однако попытки писать стихи, напоминающие по тематике Н. Гумилёва - «экзотические», - жёстко пресекались матерью, и к поэтической деятельности Л. Гумилёв вернулся уже в 1930-х годах.

Летом 1930 года, окончив школу, Лев Гумилёв решил поступать на немецкое отделение педагогического института, к которому готовился около полугода, изучая язык на курсах. Из-за дворянского происхождения комиссия отказалась даже принимать документы, и он уехал в Бежецк. Существует версия (основанная на словах самого Гумилёва), что его выгнал Пунин. После возвращения, родственник устроил Льва чернорабочим на завод им. Свердлова, располагавшемся на Васильевском острове, оттуда он перешёл в «Службу стали и тока» (трамвайное депо). В 1931 году он перевёлся на курсы коллекторов геологических экспедиций. Геологические экспедиции в пору индустриализации формировались в большом числе, сотрудников постоянно не хватало, поэтому на социальное происхождение обращали мало внимания. Гумилёв вспоминал впоследствии, что ни в одной из своих ранних (до университета) экспедиций не чувствовал себя изгоем, к нему относились не хуже, чем к другим.

11 июня 1931 года Гумилёв отправился в Прибайкалье - в Иркутск. С Московского вокзала его провожала А. Ахматова. Базой экспедиции была Слюдянка, основной район изысканий - горы Хамар-Дабана. Судя по воспоминаниям коллеги - А. Дашковой, - он не проявлял большого интереса к экспедиции, но зарекомендовал себя надёжным товарищем. Из-за ранней зимы экспедиция завершилась уже в начале августа. С тех пор практически каждое лето Лев Гумилёв отправлялся в разнообразные экспедиции - сначала геологические, потом - археологические и этнографические; всего по подсчётам биографов в 1931-1967 годы он участвовал в 21 экспедиционном сезоне. Работа позволяла хорошо питаться и немного зарабатывать, делая Льва независимым от матери и Н. Пунина.

Остановившись в Сталинабаде, Гумилёв направился в Гиссарскую долину, где до конфликта с начальником работал лаборантом-гельминтологом, после чего был отчислен за нарушение трудовой дисциплины. После этого он перебрался в долину Вахша и устроился на малярийную станцию в Дангаринском образцово-показательном совхозе. Здесь неплохо платили (по меркам 1930-х годов) и не было проблем с продовольствием.

Здесь же Гумилёв в живом общении с дехканами выучил таджикский язык и изо всех языков, которые изучал, знал его лучше всего.

Вернувшись из экспедиции в 1933 году, Лев Гумилёв остановился в Москве, где тесно общался с О. Мандельштамом, видевшим в нём «продолжение его отца». С осени того же года Гумилёв нашёл литературную работу - переводы стихов поэтов национальных республик СССР с подстрочников.

У Мандельштамов он познакомился с Э. Герштейн, дочерью врача, служившей тогда в Центральном бюро научных работников при ВЦСПС; возникла идея помочь Льву со вступлением в профсоюз, что помогло бы избавиться от статуса «лишенца». Несмотря на то, что это не удалось, их знакомство продлилось около 60 лет.

10 декабря 1933 года произошёл первый из четырёх арестов Гумилёва. Это произошло на квартире В. А. Эбермана - востоковеда, у которого Лев консультировался по поводу переводов с арабского. Он провёл в заключении 9 дней, после чего был отпущен без предъявления обвинения, его даже ни разу не допрашивали.

В 1930-1940-е годы, осознавая влечение к исторической науке, сочинял собственные стихи и прозу; на рубеже 1950-1960-х годов переводил поэзию с персидского языка. С 1931 года активно участвовал в геологических и археологических экспедициях (всего до 1967 года принял участие в 21 экспедиционном сезоне).

В 1934 году поступил в Ленинградский государственный университет на только что восстановленный исторический факультет.

Среди преподавателей Гумилёва были учёные мирового уровня - египтолог В. В. Струве, антиковед С. Я. Лурье, китаевед Н. В. Кюнер, последнего он называл своим наставником и учителем. Кюнер помогал Гумилёву в заключении, посылал ему в лагерь книги. Своим наставником Гумилёв называл и Александра Юрьевича Якубовского, читавшего курс истории Халифата. Курс новой истории читал Евгений Викторович Тарле, у которого Гумилёв на экзамене в зимнюю сессию 1937 года получил оценку «отлично».

В 1935 году подвергся второму аресту, но благодаря заступничеству многих деятелей литературы, был отпущен на свободу и восстановлен в университете.

О причинах ареста писали много, но все авторы сходятся на том, что Гумилёв и Н. Пунин попали под волну репрессий против ленинградской интеллигенции, последовавшей после убийства С. М. Кирова. Дело Гумилёва сохранилось в Центральном архиве ФСБ РФ, и его материалы были опубликованы А. Н. Козыревым в 2003 году. Автором доноса на Льва Гумилёва был его однокурсник Аркадий Борин, бывавший в Доме на Фонтанке (первое его донесение датировано 26 мая). Характерно, однако, Борина арестовали ещё 1 сентября по обвинению в создании молодёжной террористической группы.

После ареста и Гумилёв, и Пунин дали признательные показания, причём Пунин - на первом же допросе. Гумилёв признался в антисоветских разговорах и «террористических настроениях», а также в авторстве антисоветского (посвящённого убийству Кирова) стихотворения «Экбатана», хотя его текст найден не был. А. Н. Козырев предполагал, что конечной целью был арест Ахматовой, поскольку начальник Управления НКВД по Ленинградской области Л. М. Заковский даже подал наркому Г. Г. Ягоде докладную записку, где просил дать санкцию на арест Ахматовой.

Анна Андреевна через неделю после ареста мужа и сына отправилась в Москву, где остановилась у Э. Герштейн, именно от неё Эмма Григорьевна узнала об аресте Гумилёва. Потом Ахматова переехала на квартиру Булгаковых. Дальнейшие события известны в нескольких версиях. По воспоминаниям Э. Герштейн, она отвезла Ахматову к Л. Сейфуллиной, но сама при их разговоре не присутствовала. По версии самой Ахматовой, Сейфуллина при ней позвонила Поскрёбышеву, и на следующий день (31 октября) отдала в Секретариат ЦК письмо на имя . Согласно же версии Е. С. Булгаковой, Ахматова черновик письма Сталину переписала у них на квартире. Елена Сергеевна сопровождала Анну Андреевну до Кремля, а затем она поехала к Пильняку. В письме говорилось: «Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести. Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет» .

2 ноября Ахматова поехала к Пастернакам, а к обеду приехал и Пильняк, который убедил написать письмо Сталину, которое Борис Леонидович отвез уже на следующий день. К тому времени Сталин уже прочел письмо Ахматовой, наложив резолюцию: «т. Ягода. Освободить из под ареста и Пунина, и Гумилёва и сообщить об исполнении. И. Сталин» .

Уже 3 ноября было подписано «Постановление об изменении меры пресечения», по которому Гумилёва и Пунина должны были «немедленно» освободить, а 4 ноября следственное дело было прекращено, и всех задержанных отпустили прямо посреди ночи, причём Пунин просил оставить их до утра.

Гумилёв кратко характеризовал события после своего ареста: «Пунин вернулся на работу, а меня выдворили из университета».

Отчисление стало для Гумилёва катастрофой, поскольку он остался без жилья и средств к существованию (стипендия студента истфака тогда была достаточно велика - 96 рублей, не считая хлебной надбавки в 23 рубля). Гумилёв по собственному признанию голодал зимой 1935-1936 годов, но Ахматова настаивала, что он должен жить при ней. С другой стороны, той же зимой Лев Николаевич писал свою первую научную работу. Уже в январе 1936 года Пунин и Ахматова начали ходатайствовать о его восстановлении.

Летом 1936 года Гумилёв по протекции М. И. Артамонова устроился в археологическую экспедицию на Дону, раскапывавшую хазарское городище Саркел. После его возвращения в сентябре в Москву возникла надежда устроить его в Московский университет, но не на исторический, а на географический факультет, чем Лев оскорбился. Однако уже в конце октября его восстановили в ЛГУ, причём решение принял лично ректор - Михаил Семёнович Лазуркин. В семестр 1937 года Гумилёв стал работать с Н. В. Кюнером, заведовавшим тогда отделом этнографии Восточной и Юго-Восточной Азии в Институте этнографии АН СССР; Кюнер даже привлек Гумилёва к работе в своем отделе.

В целом, жизнь Гумилёва от зимы 1936-1937 до весны 1938 года скудно отражена в источниках, имеются лишь единичные свидетельства. Судя по воспоминаниям современников, он переживал тогда роман с аспиранткой Академии наук - монголкой Очирын Намсрайжав, их связь продолжалась до его ареста. В 1970-е годы они возобновили переписку, которая не прерывалась до самой кончины Гумилёва.

В 1938 году подвергся третьему аресту и получил пять лет лагерей, наказание отбывал в Норильске.

В ночь с 10 на 11 марта 1938 года Гумилёв был арестован. Свой арест он связывал с лекцией Льва Васильевича Пумпянского о русской поэзии начала века.

О жизни Гумилёва в Норильлаге сообщают несколько очевидцев, чьи свидетельства сильно противоречат друг другу. Весьма много негативной информации содержится в мемуарах Д. Быстролётова, которые использовались Д. В. Полушиным и Л. С. Клейном. Там же впервые упоминается, что Лев Николаевич, якобы, занимался в лагере диссертацией. В действительности в 1945 году Гумилёв писал Н. В. Кюнеру о своих лагерных попытках заниматься научной работой: в Норильске он читал сочинения Э. Тайлора, Л. Я. Штернберга, а после освобождения уже под Туруханском «собирал фольклорный демонологический материал среди тунгусов и кетов». Однако заниматься систематической работой над диссертацией при отсутствии источников и литературы было совершенно невозможно.

Много подробностей сообщал С. Снегов, друживший с Гумилёвым в заключении. Он писал, что летом они с Гумилёвым любили отдыхать на берегу Угольного ручья, закрыв лица полотенцами (от «сатаневших» комаров), и спорили на животрепещущие темы: «выше ли Каспар Шмидт… Фридриха Ницше и есть ли рациональный смысл в прагматизме Джеймса Льюиса…». Однажды зэки устроили лагерный турнир поэтов, который, к неудовольствию Гумилёва, выиграл Снегов. Оскорбленный Лев даже вызвал товарища на дуэль. Он сочинил в течение 1940-1944 годов сказки в стихах «Посещение Асмодея» и «Волшебные папиросы», стихотворную историческую трагедию в двух картинах «Смерть князя Джамуги, или Междоусобная война». Многие стихи норильского периода были утрачены. Сергей Снегов упоминал поэму о цинге, Елена Херувимова писала, что Гумилёв посвятил ей одно из своих стихотворений. Лев Николаевич писал и прозу: 1941 годом датированы оба его рассказа, «Герой Эль-Кабрилло» и «Таду-вакка», но об их существовании стало известно только после его смерти (в архиве сохранились самодельные тетрадки). Из мемуаров Снегова известна также шуточная лекция на жаргоне «История отпадения Нидерландов от Испании». По мнению С. Белякова, «для Гумилёва „История отпадения Нидерландов…“ была прежде всего литературной игрой, рассчитанной на интеллигентного, но уже искушённого в блатном жаргоне и воровских понятиях зэка».

Основной круг общения Гумилёва составляли интеллигенты - поэт Михаил Дорошин (Миша), химик Никанор Палицын, инженер, «знаток Ренессанса, любомудр и поклонник поэзии» Евгений Рейхман и астрофизик Николай Козырев, сидевший с 1936 года по «Пулковскому делу». Он поступил в Норильлаг только летом 1942 года, их общение подстегнуло интерес Гумилёва к естественным наукам.

13 октября 1944 года Туруханский райвоенкомат призвал Гумилёва в ряды Красной армии. После краткой остановки в Красноярске, он попал в учебную часть, а оттуда - на войну. В декабре эшелон добрался до Москвы, с Киевского вокзала он дозвонился до В. Ардова и В. Шкловского, а также встретился с Н. Харджиевым и И. Томашевской. Далее рядового Гумилёва направили в Брест, где обучали на зенитчика и направили на фронт незадолго до начала Висло-Одерской наступательной операции. Он служил в 1386-м зенитно-артиллерийском полку 31-й зенитно-артиллерийской Варшавской Краснознаменной ордена Богдана Хмельницкого дивизии. Дивизия использовалась в качестве фронтового резерва.

Во время военной службы с Гумилёвым произошёл казус: в брошенных немцами домах оставались запасы, которыми охотно пользовались наступавшие советские солдаты. Однажды Лев Николаевич увлёкся маринованными вишнями, найденными в каком-то доме, и к своим добрался только через три дня. Достоверность этой истории подтверждается письмом Э. Герштейн от 12 апреля 1945 года. По косвенным данным можно определить, что он начинал службу в другой части, а к 1386-му зенитно-артиллерийском полку был прикомандирован после этого случая.

В начале марта рядовому Гумилёву была объявлена благодарность «за отличные боевые действия при прорыве сильно укрепленной обороны немцев восточнее города Штаргард и овладении важными узлами коммуникаций и сильными опорными пунктами обороны немцев в Померании». Гумилёв присутствовал и при взятии Альтдамма 20 марта 1945 году.

После демобилизации окончил экстерном исторический факультет, в 1948 году защитил диссертацию на соискание степени кандидата исторических наук.

В 1949 году вновь был арестован, обвинения были заимствованы из следственного дела 1935 года; был осуждён на 10 лет лагерей, наказание отбывал в Казахстане, на Алтае и в Сибири.

В 1956 году после ХХ съезда КПСС освобождён и реабилитирован, несколько лет работал в Эрмитаже, с 1962 года до выхода на пенсию в 1987 году состоял в штате научно-исследовательского института при географическом факультете ЛГУ.

В июне 1957 года Лев Николаевич получил от Института востоковедения предложение издать монографию. В декабре того же года он сдал в редакционно-издательский отдел института рукопись «Хунну» - переработанной «Истории Срединной Азии в древности». Рукопись рассматривалась медленно, и в феврале 1959 года вернулась автору на доработку. Он был недоволен, но замечаниям последовал, и в конце апреля 1960 года Издательство восточной литературы выпустило в свет его первую книгу - «Хунну: Срединная Азия в древние времена».

В 1961 году защитил диссертацию на соискание степени доктора исторических наук, в 1974 году защитил вторую докторскую диссертацию - по географии, но степень не была утверждена ВАК. Научное наследие включает 12 монографий и более 200 статей.

С 1960-х годов начал разработку собственной пассионарной теории этногенеза, с помощью которой он пытался объяснить закономерности исторического процесса. Подавляющее большинство профессиональных историков и этнологов считают её ненаучной; действительно крупным вкладом Гумилёва в науку считается теория периодического увлажнения центральной Евразии и популяризация истории кочевников. В исторических исследованиях Л. Н. Гумилёв придерживался идей, близких евразийству.

В 1964-1967 годах Гумилёв опубликовал в «Вестнике ЛГУ» 14 статей, объединённые в цикл «Ландшафт и этнос», причём 9 из них были посвящены этногенезу. Согласно С. Белякову, пассионарная теория этногенеза должна была ответить на три вопроса:

1.Что такое этнос и какое место он занимает в историческом процессе?
2.Какие законы определяют появление и развитие этноса?
3.Как этносы взаимодействуют между собой?

Греческое слово «этнос» Гумилёв использовал вместо более распространенного латинского слова «нация» как менее политизированное. Термин «этнос» был и универсальным, и нейтральным, и сугубо научным. Однако ещё в 1968 году при общении с Н. В. Тимофеевым-Ресовским Гумилёв не смог дать чёткого определения этноса, фактически повторив определение С. М. Широкогорова, введшего его в русскую науку. При этом основная часть его главного труда - «Этногенез и биосфера Земли», - посвящена именно свойствам этноса, а не пассионарности.

Впервые о принадлежности Гумилёва к евразийству стали говорить и писать в конце 1970-х годов, сам Лев Николаевич в многочисленных интервью 1980-х годов также охотно именовал себя евразийцем. Тем не менее, по мнению многих современных исследователей, несмотря на некоторую общность, взгляды Гумилёва и евразийцев расходились в принципиальных вопросах. По С. Белякову основные моменты расхождения таковы:

1.Евразийцы включали в «евразийскую нацию» или «многонародную личность» все народы Советского Союза, а Гумилёв насчитал в СССР по меньшей мере семь суперэтносов.

2.Гумилёв практически не касался политических взглядов евразийцев и их государственно-правовой теории. Вопрос о государственном строе и форме правления был для него вообще малоинтересен.

3.Гумилёв, много и охотно критиковавший Запад (особенно в последние годы жизни), не критиковал ни либеральную демократию, ни рыночную экономику, ни тем более правовое государство. С его точки зрения неумеренное заимствование достижений Запада плохо лишь тем, что Россия просто не готова их воспринять. Он считал, что российский суперэтнос на 500 лет «моложе» романо-германского.

4.Гумилёв не присоединялся и к евразийской критике католицизма, вовсе игнорировал богословские вопросы, так занимавшие евразийцев.

Таким образом, Гумилёва можно считать евразийцем в буквальном смысле слова - сторонником русско-тюрко-монгольского братства. Для Гумилёва евразийство было не политической идеологией, а образом мысли. Он пытался доказать, будто Русь - это продолжение Орды, а многие русские люди - потомки крещёных татар, на что потратил пятнадцать последних лет жизни.

Эти взгляды были изложены в его поздних работах - очерках «Эхо Куликовской битвы», «Черная легенда», популярной книге «От Руси до России», монографии «Древняя Русь и Великая степь». Кратко их содержание сводится к следующему: Александр Невский помог хану Батыю удержаться у власти и взамен «потребовал и получил помощь против немцев и германофилов». Татаро-монгольское иго, собственно, не было игом, а являлось союзом с Ордой, то есть русско-татарским «симбиозом» (в частности, Сартак был побратимом Александра Невского). Монголо-татары являются защитниками Руси от немецкой и литовской угроз, а Куликовская битва была выиграна крещёными татарами, перешедшими на службу московскому князю. Великий князь Дмитрий Иванович на Куликовом поле сражался с «агрессией Запада и союзной с ней ордой Мамая».

В 1986 году журнал «Огонёк» и «Литературная газета» начали публиковать поэтические произведения Николая Гумилёва, редакции были на связи и с его сыном. В декабре 1986 года Лев Гумилёв совершил поездку в Москву на юбилей Д. С. Лихачёва и в ЦДЛ читал стихи отца, произведя сильное впечатление. В том же году в ЛГУ вернули курс «Народоведение».

В марте 1987 года Гумилёв отправил в ЦК КПСС письмо на имя А. И. Лукьянова с жалобой, что научные журналы и издательства не печатают его книг и статей. Результатом стало то, что за вторую половину 1987 и 1988 годы в свет вышло 2 книги и 14 статей Гумилёва, - больше, чем за 10 предыдущих лет. В 1989 году были с разницей в полгода опубликованы «Этногенез и биосфера Земли» и «Древняя Русь и Великая степь». «Этногенез» опубликовали с отзывом Д. С. Лихачёва, предисловие написал Р. Ф. Итс. Итс, никогда не соглашавшийся с теориями Льва Николаевича, охарактеризовал трактат как литературное произведение, но вместе с тем оговаривал, что «не знает ни одного этнографа, который принимает эту оригинальную теорию этногенеза».

Пик популярности Гумилёва пришёлся на 1990 год, когда на Ленинградском телевидении записали 15 лекций Льва Николаевича, его интервью постоянно публиковались в ведущих литературных журналах. 15 мая 1990 года на заседании Секции синергетики географических систем РГО, посвящённом 25-летию пассионарной теории этногенеза, Л. Г. Колотило выступил с предложением о выдвижении Гумилёва в действительные члены АН СССР, минуя избрание членом-корреспондентом. В этот же день данное предложение огласили участники круглого стола на Ленинградском телевидении в программе «Зеркало», где участвовали сам Лев Николаевич, А. М. Панченко, К. П. Иванов и Л. Г. Колотило. В конечном итоге академиком АН СССР Гумилёв избран не был. 29 декабря 1991 года он был избран действительным членом Российской академии естественных наук (РАЕН), созданной в противовес официальной и «бюрократической» АН СССР. В те времена статус и будущее РАЕН были ещё неясны, но своим званием он гордился и до конца жизни подписывал письма «академик РАЕН Л. Н. Гумилёв».

Выйдя на пенсию летом 1987 года в возрасте 75 лет (он остался ведущим научным сотрудником-консультантом на геофаке), Гумилёв не снизил научной и публикационной активности. Однако вскоре после переезда на Коломенскую улицу - в первую в жизни отдельную квартиру - Лев Николаевич перенёс инсульт, был частично парализован. Позднее он оправился, продолжал писать и принимать гостей, но полностью восстановиться так и не смог. К последствиям инсульта и язвы добавилась болезнь ног, из-за которой его водили на занятия под руки ещё в начале 1980-х годов. Осенью 1990 года он прочитал свою последнюю лекцию. С осени 1991 года его стали беспокоить боли в печени. 7 апреля 1992 года он был госпитализирован с диагнозом - «желчекаменная болезнь и хронический холецистит». После выписки состояние вновь ухудшилось. Характерно, что он стал прощаться со старыми знакомыми, с которыми мог не общаться десятилетиями. Он отправил послания Э. Герштейн и Очирын Намсрайжав.

23 мая 1992 года Гумилёву была сделана операция по удалению жёлчного пузыря; практически все родные и близкие учёного считали её ненужной. Открылось сильное кровотечение. Благодаря А. Невзорову весть об этом распространилась на всю страну, было много доноров и жертвователей.

Судя по описаниям К. Иванова, две последние недели своей жизни Гумилёв провёл в коме, и с 28 мая был подключен к аппаратуре жизнеобеспечения. 15 июня было решено аппаратуру отключить и сообщить о его кончине, что и было сделано около 23:00.

20 июня в Большом мемориальном зале Географического общества прошла гражданская панихида, отпевали его в церкви Воскресения Христова у Варшавского вокзала. После ряда бюрократических проволочек тело было похоронено на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

Имя: Лев Гумилев (Lev Gumilyov)

Возраст: 79 лет

Деятельность: учёный, писатель, переводчик

Семейное положение: был женат

Лев Гумилев: биография

На сыне двух удивительно талантливых поэтов ушедшего века, вопреки постулату, природа не отдохнула. Несмотря на 4 ареста и 14 лет, украденных сталинскими лагерями, Лев Гумилев оставил яркий след в российской культуре и науке. Философ, историк, географ, археолог и ученый-востоковед, выдвинувший знаменитую теорию пассионарности, завещал потомкам огромное научное наследие. А еще он сочинял стихи и поэмы, зная шесть языков, перевел несколько сотен чужих произведений.

Детство и юность

Единственный сын и родился осенью 1912 года на Васильевском острове, в родильном приюте императрицы . Младенца родители привезли в Царское Село и вскоре крестили в Екатерининском соборе.

С первых дней жизни сын двух поэтов оказался на попечении бабушки, матери Николая Гумилева. Ребенок не изменил привычное течение жизни родителей, они с легкостью доверили воспитание и все заботы о мальчике Анне Ивановне Гумилевой. Позже Лев Николаевич напишет, что маму и отца в детстве почти не видел, их заменила бабушка.

До 5 лет мальчик рос в Слепневе, бабушкином имении, располагавшемся в Бежецком уезде Тверской губернии. Но в революционном 1917-м Гумилева, опасаясь крестьянского погрома, покинула родовое гнездо. Взяв библиотеку и часть мебели, женщина с внуком перебралась в Бежецк.

В 1918 году родители развелись. Летом того же года Анна Ивановна с Левушкой переехала к сыну в Петроград. Год мальчик общался с отцом, сопровождал Николая Степановича по литературным делам, гостил у матери. У родителей вскоре после расставания образовались новые семьи: Гумилев женился на Анне Энгельгардт, в 1919-м у них родилась дочь Елена. Ахматова жила с ассириологом Владимиром Шилейко.

Летом 1919-го бабушка с новой невесткой и детьми уехала в Бежецк. Николай Гумилев изредка проведывал семью. В 1921 году Лев узнал о смерти отца.

В Бежецке прошла юность Льва Гумилева. До 17 лет он сменил 3 школы. Отношения с ровесниками у мальчика не складывались. По воспоминаниям одноклассников, Лева держался особняком. Пионерия и комсомол обошли его стороной, что и неудивительно: в первой школе «сына классово чуждого элемента» оставили без учебников, которые полагались ученикам.

Бабушка перевела внука во вторую школу, железнодорожную, где преподавала Анна Сверчкова, подруга и добрый ангел семьи. Лев Гумилев подружился с учителем литературы Александром Переслегиным, с которым переписывался до его смерти.

В третьей школе, которую называли 1-я советская, раскрылись литературные способности Гумилева. Юноша писал статьи и рассказы в школьную газету, получив за один из них премию. Лев стал постоянным посетителем городской библиотеки, где выступал с литературными докладами. В эти годы началась творческая биография петербуржца, появились первые «экзотические» стихи, в которых юноша подражал отцу.

Мама наведалась в Бежецк к сыну дважды: в 1921 году, на Рождество, и спустя 4 года, летом. Ежемесячно она посылала 25 рублей, помогавшие семье выжить, но вот стихотворные эксперименты сына жестко пресекала.

Окончив школу в 1930-м, Лев приехал в Ленинград, к матери, на тот момент жившей с Николаем Пуниным. В городе на Неве юноша повторно окончил выпускной класс и подготовился к поступлению в Герценовский институт. Но заявление у Гумилева не приняли из-за дворянского происхождения.

Отчим Николай Пунин устроил Гумилева чернорабочим на завод. Оттуда Лев перешел в трамвайное депо и встал на учет трудовой биржи, откуда его направили на курсы, где готовили геологические экспедиции. В годы индустриализации экспедиции организовывали в огромном количестве, из-за нехватки сотрудников к их происхождению не присматривались. Так Лев Гумилев в 1931 году впервые отправился в путешествие по Прибайкалью.

Наследие

По подсчетам биографов, Лев Гумилев побывал в экспедициях 21 раз. В поездках он зарабатывал деньги и чувствовал себя самостоятельным, не зависимым от матери и Пунина, с которыми сложились непростые отношения.

В 1932 году Лев отправился в 11-месячную экспедицию в Таджикистан. После конфликта с начальником экспедиции (Гумилева обвинили в нарушении дисциплины – в нерабочее время взялся изучать земноводных) устроился в совхоз: по меркам 1930-х тут хорошо платили и кормили. Общаясь с дехканами, Лев Гумилев выучил таджикский язык.

После возвращения домой в 1933-м взялся переводить поэзию авторов союзных республик, что приносило ему скромный заработок. В декабре того же года литератора впервые арестовали, продержав в заключении 9 дней, но не допрашивали и не предъявляли обвинения.

В 1935 году сын двух ненавидимых властью классиков поступил в университет северной столицы, выбрав факультет истории. Преподавательский состав вуза пестрел мэтрами: в ЛГУ трудился египтолог Василий Струве, знаток античности Соломон Лурье, китаевед Николай Кюнер, которого студент вскоре назвал наставником и учителем.

Гумилев оказался на голову выше однокурсников и вызывал у преподавателей восхищение глубокими знаниями и эрудицией. Но надолго оставлять на воле сына расстрелянного «врага народа» и поэтессы, не желавшей воспевать советский строй, власти не хотели. В том же 1935-м его арестовали во второй раз. К обратилась Анна Ахматова, попросив отпустить самых дорогих людей (одновременно с Гумилевым забрали Пунина).

Обоих отпустили по требованию Сталина, но Льва отчислили из университета. Для молодого человека отчисление стало катастрофой: стипендия и хлебная надбавка составляли 120 рублей – немалая по тем временам сумма, позволявшая снимать жилье и не голодать. Летом 1936-го Лев отправился в экспедицию по Дону, на раскопки хазарского городища. В октябре к огромной радости студента его восстановили в университете.

Счастье длилось недолго: в марте 1938-го Льва Гумилева арестовали в третий раз, дав ему 5 лет норильских лагерей. В лагере историк продолжал писать диссертацию, но без источников завершить не смог. Зато с кругом общения Гумилеву повезло: среди заключенных был цвет интеллигенции.

В 1944 году он попросился на фронт. После двух месяцев учебы попал в резервный зенитный полк. Демобилизовавшись, вернулся в город на Неве и окончил учебу на истфаке. В конце 1940-х защитился, но кандидатскую степень так и не получил. В 1949-м Гумилеву присудили 10 лет лагерей, позаимствовав обвинения с предыдущего дела. Наказание историк отбывал в Казахстане и Сибири.

Освобождение и реабилитация случились в 1956-м. После 6 лет работы в Эрмитаже Льва Гумилева взяли в штат НИИ при факультете географии ЛГУ, где он трудился до 1987-го. Отсюда и вышел на пенсию. В 1961 году ученый защитил докторскую диссертацию по истории, а в 1974-м – по географии (научную степень не утвердил ВАК).

В 1960-х Гумилев взялся воплощать на бумаге осмысленную в заключении пассионарную теорию этногенеза, поставив целью объяснить цикличность и закономерность истории. Именитые коллеги раскритиковали теорию, назвав ее лженаучной.

Не убедил большинство историков того времени и главный труд Льва Гумилева, названный «Этногенез и биосфера Земли». Исследователь придерживался мнения, что русские – потомки татар, принявших крещение, а Русь – продолжение Орды. Таким образом, Россию населяет русско-тюрко-монгольское братство, евразийское по происхождению. Об этом популярная книга писателя «От Руси до России». Та же тема развивается и в монографии «Древняя Русь и Великая степь».

Критики Льва Гумилева, уважая новаторские взгляды исследователя и огромные познания, назвали его «условным историком». Но ученики боготворили Льва Николаевича и считали ученым, у него нашлись талантливые последователи.

В последние годы жизни Гумилев опубликовал стихи, и современники заметили, что поэзия сына не уступает по художественной силе стихам родителей-классиков. Но часть поэтического наследия утрачена, а опубликовать сохранившиеся сочинения Лев Гумилев не успел. Характер стихотворного стиля кроется в определении, которое дал себе поэт: «последний сын Серебряного века».

Личная жизнь

Человек творческий и влюбчивый, Гумилев попадал в плен женских чар неоднократно. В ленинградскую коммуналку, где он обитал, приходили друзья, ученики и возлюбленные.

Поздней осенью 1936 года Лев Гумилев познакомился с монголкой Очирын Намсрайжав. На молоденькую аспирантку 24-летний Лев, эрудит с манерами аристократа, произвел неизгладимое впечатление. После занятий пара прогуливалась по Университетской набережной, говорила о , истории, археологии. Роман длился до ареста в 1938 году.

Со второй женщиной, Натальей Варбанец по прозвищу Птица, Гумилев встретился тоже в библиотеке в 1946-м. Но красавица любила своего покровителя – женатого историка-медиевиста Владимира Люблинского.

В 1949 году, когда писателя и ученого снова упекли в лагерь, Наталья и Лев переписывались. Сохранилось 60 любовных писем, написанных Гумилевым сотруднице Государственной публичной библиотеки Варбанец. В музее писателя есть и рисунки Птицы, которые она отправляла в лагерь. После возвращения Лев Гумилев расстался с Натальей, кумиром которой оставался Люблинский.

В середине 1950-х у Льва Николаевича появилась новая возлюбленная – 18-летняя Наталья Казакевич, которую он заприметил в библиотеке Эрмитажа, за столом напротив. По противоречивой информации Гумилев даже сватался к девушке, но родители настояли на разрыве отношений. Одновременно с Казакевич Лев Николаевич ухаживал за корректором Татьяной Крюковой, вычитывавшей его статьи и книги.

Роман с Инной Немиловой, замужней красавицей из Эрмитажа, длился до самой женитьбы писателя в 1968 году.

С женой Натальей Симоновской, московской художницей-графиком, младшей на 8 лет, Лев Гумилев познакомился в столице летом 1966 года. Отношения развивались неспешно, в них не было бурления страстей. Но вместе пара прожила 25 лет, а друзья писателя назвали семью идеальной: женщина посвятила талантливому супругу жизнь, оставив все прежние занятия, друзей и работу.

Детей у пары не было: они встретились, когда Льву Гумилеву исполнилось 55, а женщине – 46. Благодаря Наталье Гумилевой и ее хлопотам супруги в середине 1970-х переехали в коммуналку попросторней на Большой Московской. Когда дом из-за развернувшегося рядом строительства просел, пара перебралась в квартиру на Коломенской, где прожила до конца жизни. Сегодня тут открыт музей писателя.

Смерть

В 1990-м у Льва Гумилева диагностировали инсульт, но ученый взялся за работу, едва встав с постели. Спустя 2 года ему удалили желчный пузырь. Операцию 79-летний мужчина перенес тяжело – открылось кровотечение.

Последние 2 недели Гумилев находился в коме. От аппаратов жизнеобеспечения его отключили 15 июня 1992 года.

Похоронили сына Ахматовой рядом с Александро-Невской лаврой, на Никольском кладбище.

В сентябре 2004 года рядом с могилой Льва Гумилева появилась могилка жены: Наталья пережила мужа на 12 лет.

• С матерью Гумилев не разговаривал последние 5 лет ее жизни. В «Реквиеме» Ахматова назвала Льва «ты сын и ужас мой».
.
• Гумилев терпимо относился к пьянству и курению. Сам он утверждал, что «водка - понятие психологическое». Гумилев курил до конца жизни «Беломорканал», поджигая новую папиросу от догоревшей. Он считал, что курить не вредно.
• Своеобразной чертой личности Гумилева была тюркофилия. С 1960-х годов он все чаще подписывал свои письма «Арслан-бек» (перевод имени Лев на тюркский язык).

Библиография

• 1960 – «Хунну: Срединная Азия в древние времена»
• 1962 – «Подвиг Бахрама Чубины»
• 1966 – «Открытие Хазарии»
• 1967 – «Древние тюрки»
• 1970 – «Поиски вымышленного царства»
• 1970 – «Этногенез и этносфера»
• 1973 – «Хунны в Китае»
• 1975 – «Старобурятская живопись»
• 1987 – «Тысячелетие вокруг Каспия»
• 1989 – «Этногенез и биосфера Земли»
• 1989 – «Древняя Русь и Великая степь»
• 1992 – «От Руси к России»
• 1992 – «Конец и вновь начало»
• 1993 – «Этносфера: история людей и история природы»
• 1993 – «Из истории Евразии»

Знаменитый историк Гумилев Лев - сын легендарных поэтов Николая Гумилева и Анны Ахматовой. В молодости он подвергся репрессиям и побывал в лагерях. Как ученый Гумилев больше всего известен своей пассионарной теорией этногенеза и исследованиями Востока.

Детство

Родился Лев Гумилев 1 октября 1912 года в Санкт-Петербурге. Он был единственным ребенком своих родителей. В 1918 году Ахматова и Гумилев развелись. Тогда же началась Гражданская война. С отцом Лев в последний раз виделся в 1921 году в Бежецке. Вскоре поэт Николай Гумилев был расстрелян большевиками (его обвинили в участии в антисоветском заговоре).

В дальнейшем ребенок рос с бабушкой по отцовской линии. В 1929 году окончивший школу Гумилев Лев перебрался из Бежецка в Ленинград к матери. Жить он стал в коммуналке в Фонтанном доме, где его соседями были отчим и его многочисленная родня. Из-за своего аристократического происхождения Гумилев испытывал затруднения с поступлением в высшее учебное заведение.

Молодость

В 1931 году Лев Гумилев поступил на курсы в геологическую экспедицию. Затем последовало длительное путешествие на восток страны. Именно тогда сформировались интересы, которые определили Гумилева как историка и ученого в целом. Молодой человек побывал в Таджикистане, в Прибайкалье. В 1933 году после возвращения из экспедиции Гумилев Лев оказался в Москве.

В Первопрестольной юноша сблизился с поэтом Осипом Мандельштамом, считавшим его «продолжением отца». Тогда же Гумилев стал работать в литературной сфере - он переводил стихи поэтов разных советских национальностей. В том же 1933 году Лев впервые был арестован (арест длился 9 дней). Проблема заключалась в «неблагонадежности» литератора. Сказывались происхождение и круг общения. Его патрон Осип Мандельштам вскоре будет репрессирован.

В 1934 году Гумилев Лев, несмотря на статус лишенца, поступил в Ленинградский университет, где он выбрал исторический факультет. Будучи студентом, молодой человек жил в нужде и нищете, часто переходившей в натуральный голод. Его преподавателями были яркие и заслуженные ученые: Василий Струве, Соломон Лурье, Евгений Тарле, Александр Якубовский и другие. Своим главным учителем и наставником Лев Николаевич считал китаеведа Николая Кюнера.

После возвращения из новой экспедиции Гумилев был арестован во второй раз. Шел 1935 год. Накануне в Ленинграде убили Кирова, и в городе начались массовые репрессии. На допросе Гумилев признался, что его публичные разговоры носили антисоветский характер. Вместе с ним арестовали отчима Пунина. За мужчин вступилась Анна Ахматова. Она убедила Бориса Пастернака написать просительное письмо Иосифу Сталину. Вскоре и Пунина, и Гумилева отпустили.

В лагере

Из-за ареста Лев был отчислен из университета. По протекции он, однако, стал членом археологической экспедиции, исследовавшей руины хазарского города Саркела. Затем Гумилев был восстановлен в ЛГУ. Однако уже в 1938 году, в разгар репрессий, его вновь арестовали и на этот раз приговорили к 10-летнему сроку в ГУЛАГе.

Норильский лагерь стал местом, где отбывал свое заключение Лев Гумилев. Биография молодого интеллигента была похожа на биографии многих других его современников из той же среды. В лагере Гумилев оказался вместе со многими учеными и мыслителями. Зеку помогали его учителя и товарищи. Так, Николай Кюнер отправлял Гумилеву книги.

Тем временем началась Великая Отечественная война. Многие лагерники стремились попасть на фронт. Гумилев оказался в Красной армии только в 1944 году. Он стал зенитчиком, участвовал в нескольких наступательных операциях. Его армия вошла в немецкий город Альтдамм. Гумилев получил медали «За победу над Германией» и «За взятие Берлина». В ноябре 1945 года уже свободный военный вернулся в Ленинград.

Новый срок

После войны Гумилев устроился на работу пожарным в Институт востоковедения. Эта должность позволяла заниматься в богатой библиотеке академии наук. Затем Гумилев в возрасте 33 лет защитил диплом на тему центральноазиатских терракотовых статуэток. В 1948 году настала очередь диссертации о тюркском каганате. Жизнь ученого устроилась ненадолго.

В 1949 году Гумилев вновь оказался в лагере. На этот раз причина его преследования заключалась, с одной стороны, в «Ленинградском деле», а с другой - в давлении на мать историка, Анну Ахматову. Лев Николаевич сидел в лагере до XX съезда КПСС и наступившей вслед за ним реабилитации. Анна Ахматова посвятила сыну поэму «Реквием» о советских репрессиях. Отношения Гумилева с матерью были крайне сложными и противоречивыми. После окончательного возвращения из лагеря Лев Николаевич несколько раз ссорился с Ахматовой. Анна Андреевна скончалась в 1966 году.

Первые три года на свободе Гумилев являлся старшим научным сотрудником библиотеки Эрмитажа. В это время ученый обрабатывал собственные рабочие черновики, написанные в лагерях. Во второй половине 1950-х гг. Лев Николаевич много общался с востоковедом Юрием Рерихом, основоположником евразийской теории Петром Савицким и Георгием Вернадским.

Первые статьи Гумилева были опубликованы в 1959 году. Ученому пришлось долгое время бороться с предубежденностью и подозрительностью научного сообщества к своей личности. Когда же его материалы, наконец, стали попадать в печать, они сразу же заслужили всеобщее признание. Статьи историка появлялись в изданиях «Вестник древней истории», «Советская этнография», «Советская археология».

«Хунну»

Первой монографией Льва Гумилева стала книга «Хунну», рукопись которой он принес в Институт востоковедения в 1957 году (издана она была через три года). Это произведение считается краеугольным камнем творчества исследователя. Именно в нем впервые были заложены те идеи, которые позже Гумилев развивал на протяжении всей своей научной карьеры. Это противопоставление России Европе, объяснение социальных и исторических явлений природными факторами (в том числе ландшафтом) и самые ранние отсылки к понятию пассионарности.

Наибольшее признание труд «Хунну» получил у тюркологов и синологов. Книгу сразу же заметили главные советские китаисты. В то же время уже первая монография Гумилева нашла принципиальных критиков. Дальнейшее творчество Льва Николаевича также вызывало прямо противоположные оценки.

Русь и Орда

В 1960-е гг. тема отечественной средневековой истории стала главной в работах, которые публиковал Лев Гумилев. Древняя Русь интересовала его со многих сторон. Ученый начал с того, что провел исследование «Слова о полку Игореве», дав ему новую датировку (середина, а не конец XII столетия).

Затем Гумилев занялся темой империи Чингисхана. Его интересовало, как в суровой степной Монголии возникло государство, завоевавшее половину мира. Восточным ордам Лев Николаевич посвятил книги «Хунну», «Хунну в Китае», «Древние тюрки», «Поиски вымышленного царства».

Пассионарность и этногенез

Самая известная часть научного наследия, которое оставил Лев Гумилев - теория этногенеза и пассионарности. Первая статья, посвященная этой теме, была опубликована им в 1970 году. Гумилев называл пассионарностью сверхнапряженную активность человека в его стремлении достичь определенной цели. Историк наложил это явление на учение о формировании этносов.

Теория Льва Гумилева гласила, что выживаемость и успешность народа зависит от количества в нем пассионариев. Ученый не считал данный фактор единственным, однако отстаивал его важность в процессе формирования и вытеснения этносов конкурентами.

Вызвавшая серьезные научные споры пассионарная теория Льва Гумилева гласила, что причиной возникновения большого количества лидеров и неординарных личностей являются цикличные пассионарные толчки. Данное явление корнями уходило в биологию, генетику и антропологию. В результате него возникали суперэтносы, считал Лев Гумилев. Книги ученого включали в себя гипотезы о причинах происхождения пассионарных толчков. Автор называл ими в том числе и энергетические импульсы космического характера.

Вклад в евразийство

Как мыслитель Гумилев считается сторонником евразийства - философского учения о корнях российской культуры, кроющихся в синтезе европейских и кочевых азиатских традиций. При этом ученый в своих работах вообще не касался политической стороны спора, чем заметно отличался от многих адептов данной теории. Гумилев (особенно на закате жизни) много критиковал западные заимствования в России. В то же время он не был противником демократии и рыночной экономики. Историк лишь считал, что российский этнос, в силу своей молодости, отстает от европейцев и поэтому не готов перенять западные институты.

Своеобразная авторская трактовка евразийства отразилась на нескольких работах, которые написал Лев Гумилев. «Древняя Русь и Великая степь», «Черная легенда», «Эхо Куликовской битвы» - вот лишь неполный перечень этих произведений. В чем заключается их основной посыл? Гумилев считал, что татаро-монгольское иго на самом деле было союзом Орды и Руси. Например, Александр Невский помогал Батыю, а взамен получал поддержку в борьбе против западных крестоносцев.

Хазария

Одним из самых спорных произведений Гумилева является «Зигзаг истории». Этот очерк затрагивал малоизученную тему Хазарского каганата на юге современной России. В своем труде Гумилев описал историю этого государства. Автор подробно остановился на роли евреев в жизни Хазарии. Правители этого государства, как известно, приняли иудаизм. Гумилев считал, что каганат жил под еврейским игом, конец которому был положен после похода киевского князя Святослава Игоревича.

Последние годы

С началом перестройки в советской печати вновь появились стихи Николая Гумилева. Его сын контактировал с «Литературной газетой» и «Огоньком», помогал собирать материалы и даже сам читал произведения отца на публичных мероприятиях. Гласность увеличила тиражи книг и самого Льва Николаевича. В последние советские годы были изданы многие его работы: «Этногенез», «Этногенез и биосфера Земли» и т. д.

В 1990 году Ленинградское телевидение записало полтора десятка лекций историка. Это была вершина его прижизненной популярности и известности. На следующий год Гумилев стал академиком РАЕН. В 1992 году Лев Николаевич перенес операцию по удалению желчного пузыря. В результате нее открылось обильное внутреннее кровотечение. Последние дни жизни ученый провел в коме. Он скончался 15 июня 1992 года в возрасте 79 лет.