«…Из гимназии он вынес основательное знание древних классических языков, и им посвящен был первый литературный опыт, явившийся в печати с именем Соловьева. Это была произнесенная им на гимназическом акте при выпуске речь «О значении древних классических языков при изучении языка отечественного». Изучение древних языков продолжалось и в университете, где в то время сильно действовал на умы слушателей своими блестящими и полными новизны лекциями о древней истории профессор римской словесности Д. Л. Крюков…»

Из серии: Исторические портреты

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сергей Михайлович Соловьев (В. О. Ключевский) предоставлен нашим книжным партнёром - компанией ЛитРес .

Ученый. С. М. Соловьев родился 5 мая 1820 г. в Москве. Отец его, протоиерей Михаил Васильевич, был законоучителем в Московском коммерческом училище. Первоначальное образование Сергей Михайлович получил дома и только уже на 14-м году поступил в I Московскую гимназию прямо в третий класс. Окончив гимназический курс в 1838 г. с отличным успехом (имя его осталось на золотой доске гимназии), он перешел в Московский университет на первое отделение философского факультета, как тогда назывался историко-филологический факультет.

Из гимназии он вынес основательное знание древних классических языков, и им посвящен был первый литературный опыт, явившийся в печати с именем Соловьева. Это была произнесенная им на гимназическом акте при выпуске речь «О значении древних классических языков при изучении языка отечественного». Изучение древних языков продолжалось и в университете, где в то время сильно действовал на умы слушателей своими блестящими и полными новизны лекциями о древней истории профессор римской словесности Д. Л. Крюков. По рассказу самого Соловьева, Крюков даже предлагал ему специально готовиться под его руководством к занятию кафедры римской словесности. Но Соловьев уже решил выбор ученой специальности, посвятив себя изучению истории, преимущественно отечественной. В это же время, когда Соловьев был на втором курсе (1839), начал свою столь памятную в истории Московского университета ученую деятельность только что вернувшийся из-за границы преподаватель всеобщей истории Т. Грановский. Вместе со многими товарищами Соловьев подчинился обаятельному действию сильного таланта. Впоследствии исторические занятия сблизили его с Грановским, Соловьев стал потом его ближайшим товарищем и до конца его жизни остался связан с ним самой тесной дружбой.

В студенческие годы Соловьева русскую историю преподавал в Московском университете известный М. П. Погодин. Тогда уже близилась к концу его профессорская деятельность, прекратившаяся неожиданно для него самого в 1844 г., когда он по некоторым причинам покинул службу в университете в надежде вернуться туда года через два – и уже не возвращался. Погодин заметил даровитого студента, прилежно и с успехом занимавшегося изучением отечественной истории. Задумав оставить университет на время, Погодин, года за два до своей отставки, предуведомляя совет об этом намерении, указал ему в числе других кандидатов для замещения своей кафедры (Григорьева и Бычкова) и на студента Соловьева, бывшего тогда на последнем курсе.

Тотчас по окончании университетского курса новому кандидату 1-го отделения философского факультета представился случай побывать за границей и там довершить свое историческое образование. Он отправился туда с семейством графа А. Г. Строганова, которому рекомендовал молодого кандидата тогдашний попечитель Московского учебного округа граф С. Г. Строганов. Соловьев пробыл за границей два года (1842–1844). Проездом он посещал Берлинский университет, бывал, между прочим, в аудитории Неандера; в Праге познакомился и много беседовал об истории славянства и России с Шафариком и другими чешскими учеными. Но главным местом его заграничных занятий был Париж. Здесь он много читал и много слушал, посещая усердно лекции Ампера, Кинэ, Ленормана, Мишле, Рауль-Рошетта, Ж. Симона, Ф. Шаля, также Фр. Араго и Мицкевича. К изучению истории России он старался подготовить себя основательным знакомством с историей всеобщей, особенно с теми ее явлениями, которые имеют прямую или косвенную связь с фактами нашего прошедшего. Впрочем, и на чужой стороне не прекращались занятия отечественной историей: в Париже Соловьев если не писал, то обдумал и подготовил свою мастерскую диссертацию, которую представил факультету вскоре по возвращении в Москву, в начале 1845 г., выдержав перед тем экзамен на степень магистра русской истории.

Возвратившись из-за границы, Соловьев чрезвычайно быстро прошел ряд испытаний, обязательных для ученого, ищущего профессуры, хотя эти испытания в то время были несравненно сложнее и труднее, чем стали теперь. Так, публичной защите диссертации в то время предшествовал диспут в закрытом заседании факультета, чем приобреталось право на словесный экзамен и на публичную защиту диссертации. Выдержав магистерский экзамен в начале 1845 г., он дважды напечатал и в октябре того же года защитил магистерскую диссертацию «Об отношениях Новгорода к великим князьям». Через год факультету была уже представлена им докторская диссертация «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» – объемистая книга в 700 страниц. Такая скорость тем удивительнее, что она не отразилась заметно на качестве ученой работы и что, в то время как писалась эта книга, автору ее пришлось работать над другим делом, самым трудным в ученой жизни профессора. В июле 1845 г., по предложению попечителя, он был избран в преподаватели русской истории в Московском университете, читать свой первый курс в университете. А после защиты магистерской диссертации Соловьев утвержден был на кафедре русской истории, впрочем, только в звании исправляющего должность адъюнкта, хотя уже имел степень магистра. Определение совета Московского университета, дозволявшее печатать представленную Соловьевым на степень доктора диссертацию, состоялось 18 декабря 1846 г., в июне следующего года диссертация была защищена. А в промежутке 27-летний магистр русской истории успел сдать экзамен на степень доктора исторических наук, политической экономии и статистики – экзамен, на котором ему предложено было 11 вопросов из этих наук, а также из древней и новой географии. В три года со времени возвращения из-за границы – два экзамена и две диссертации с четырьмя диспутами, не считая первого курса русской истории, читанного студентам в 1845/46 академическом году, не считая и ряда статей, написанных в то же время. Русские ученые поднимались редко по лестнице ученых степеней так быстро и с таким успехом. Уже в те годы Соловьев в совершенстве обладал тем умением беречь время, которое дало ему возможность сделать так много впоследствии.

Обе диссертации создали автору громкую известность не только в тесном кругу ученых, но и во всем читающем обществе. Первое его исследование, выпущенное в свет в ограниченном количестве экземпляров, разошлось так быстро и так настойчиво спрашивалось публикой, что в 1846 г. автор принужден был с некоторыми пополнениями перепечатать его в «Чтениях Общества истории и древностей Российских». По свидетельству одного тогдашнего московского литератора-наблюдателя, первую диссертацию Соловьева «все литературные партии встретили самым решительным одобрением без различия мнений». Вторую диссертацию встретили с таким же, если не с большим сочувствием, которое сказалось и на диспуте (9 июня 1847 г.) и в печати. «Диспут блестящий!» – так начал упомянутый наблюдатель свой отчет о нем: «Несмотря на летнее время, – продолжает он, – когда Москва пустеет, большая университетская аудитория была полна. Кроме профессоров и студентов, было много лиц сторонних. Некоторые посетители и посетительницы не задумались для ученого торжества приехать с дач; публика живо заинтересовалась и следила с участием за диалектикой и доводами говоривших», а говорили, возражая Соловьеву, Грановский, Бодянский, Кавелин и студент Клеванов. Незадолго до диспута ученый из другого литературного лагеря, враждебного тому, к которому примкнул Соловьев, известный И. Д. Беляев в «Московском городском листке» поместил о его книге небольшую, но бойкую статейку, подобные которой ему редко удавалось писать потом. Здесь рецензент называл труд Соловьева «книгой, по своему превосходному содержанию долженствующей быть настольною у каждого занимающегося русскою историей», книгой, которую «можно прочесть с удовольствием десять раз и больше». Строгая логическая последовательность в выводах, по признанию критика, царит над всем сочинением; выводы и факты являются в книге чем-то неразрывным, родным друг другу; иногда даже дивишься, прибавляет Беляев, отчего прежние историки не замечали того, что так естественно и просто открыл Соловьев.

Успех обеих диссертаций, не устаревших и доселе, объясняется не одним талантом автора, но и его серьезной подготовкой. В этих первых ученых опытах своих начинавший историк выступил уже с обдуманными историческими понятиями, с определенным взглядом на задачи и приемы исторического изучения. Этот взгляд определился с помощью раннего и близкого знакомства Соловьева с современным состоянием исторической науки на Западе. Знакомство это началось еще на студенческой скамье в Москве, и потому ему преимущественно посвящены были двухлетние заграничные занятия. В «Москвитянине» в 1843 г. напечатана была чрезвычайно живая, с юношеским одушевлением написанная статья о Парижском университете, под которой стоит пометка: «Прага Чешская, 23 июня 1843 г.». С большим увлечением, которое сообщается и читателю, передает здесь московский слушатель французских профессоров впечатления, накопившиеся в нем в продолжение академического года, когда он усердно посещал Сорбонну. Это ряд метких характеристик преподавателей, которых он слушал в Париже, с остроумными замечаниями о характере и манерах французского университетского преподавания. Мишле, например, выдержками из его лекций очерчен во весь рост с его отвращением к системе, внешней беспорядочностью и болтливостью изложения и блестящей, ловко заостренной и иногда очень меткой отдельной фразой. Но Соловьев не увлекался восторженной импровизацией французских профессоров. Отдавая должное внешним качествам их преподавания, он хорошо видит его внутренние недостатки, превращающие университетскую лекцию в публичную ораторскую речь.

Н. Рерих. Заморские гости

Очевидно, не под влиянием этих более ораторских, чем ученых, чтений складывался взгляд Соловьева на задачи и приемы научного исторического исследования. Притом курсы, слушанные им в Париже, по крайней мере те, о которых он отдает отчет в своей пражской статье, и по содержанию своему были слишком далеки от того порядка исторических явлений, на котором он потом останавливал преимущественное внимание в своих исследованиях, а в краткой автобиографической статье, составленной им для «Словаря профессоров Московского университета» (1855), он сам заметил, что за границей «он продолжал исторические занятия, разрабатывая преимущественно те предметы, которые имели ближайшее отношение к его главному предмету – отечественной истории. В Париже он слушал в 1842–1843 гг. чтения С.-Марка Жирардена о французской драме, Ф. Шаля – по историй немецкой литературы, Кинэ – по истории древней немецкой, итальянской и испанской литературы, Ампера – о французской литературе XVII в., Россе С.-Илера – о состоянии Италии до основания Рима, филолога Патена – о комедиях Теренция, Ж. Симона – о философии, Ленормана, преемника Гизо по кафедре новой истории, – о Евангелии и христианстве, наконец, Мишле, курс которого, называвшийся философией истории, по-видимому, мало соответствовал своему названию. Разнообразие этих курсов свидетельствует о широкой любознательности молодого кандидата, посвятившего себя изучению отечественной истории, но его исторические взгляды вырабатывались больше путем обширного чтения, чем под влиянием заграничной университетской кафедры.

В то время изучена была Соловьевым большая часть важнейших произведений западноевропейской исторической литературы, многочисленные выписки из которых он хранил в своих бумагах. Из всех представителей европейской историографии XIX в. никого не ставил он так высоко, как Гизо, а из исторических произведений прошлого столетия великое научное значение придавал он философии истории Вико (Scienza nuova). Эти имена бросают некоторый свет на источник и характер общих исторических воззрений, которые легли в основание трудов Соловьева по русской истории.

Н. Рерих. Сооружение древнего русского города

С начала нынешнего века европейская историческая литература стала заметно принимать иное направление, какое лишь изредка появлялось в ней прежде отдельными робкими попытками без взаимной связи и последовательного развития. Философски, apriori построенные схемы в истории стали терять прежнюю цену, как еще раньше потеряли ее разные историко-дидактические построения судеб человечества. Исторический опыт, тяжелые и быстрые перемены, часто совершенно непредвиденные, какие были испытаны европейскими обществами с конца прошедшего столетия, привели к мысли, что в истории, помимо той пищи, какую она доставляет философскому и эстетическому созерцанию, есть еще сторона, более важная для изучения и более нужная для практических потребностей настоящего и будущего, – это природа и действие сил и условий, участвующих в построении человеческих обществ. Историческая мысль стала внимательно всматриваться в то, что можно назвать механизмом человеческого общежития. В этом наблюдении она пошла двумя путями, направляемая различными впечатлениями, какие вынесены были из недавнего опыта. Этот опыт состоял из ряда потрясений, совершившихся в политической жизни обществ и вызванных борьбою сменой разных государственных порядков, и, чтобы найти причину столь великих и неожиданных крушений, одни наблюдатели обратились к рассмотрению политической конструкции, кладки разных обществ и изучений процесса, каким они складывались. Но один и тот же политический порядок имел неодинаковую судьбу в разных местах, приводил к различным последствиям. Порядок, по-видимому, наиболее разумно проектированный и обещавший прочно обеспечить человеческое благополучие на иной почве не принимался, портился, разрушал спокойствие и благосостояние целого общества и уступал место другому, казавшемуся худшим, как будто в деле политических учреждений кладка, технически лучшая, может быть негодной на иной исторической почве. И потому другие наблюдатели сосредоточивали свое внимание на свойствах этой почвы и того материала, который из нее извлекался для построения общества. Так задача исторического исследования раздвоилась: для одних предметом его сделались преимущественно генезис и развитие политических форм и социальных отношений, политика и право, для других – рост национальных преданий и обычаев, дух и быт народа. Это раздвоение по существу своему не давало повода к антагонизму обоих направлений в исторической науке. Оно, собственно, было не более как простым разделением труда в работе над одним и тем же предметом; однако же это разделение иногда принималось за различие самых воззрений, принципов и вызывало борьбу.

Соловьев присоединился к первой из этих школ, если можно так назвать указанные направления, господствовавшие в исторической литературе. Преемство политических форм, происхождение и развитие сословного расчленения общества и т. п. – таковы были предметы, на которых он прежде и больше всего сосредоточил свое внимание, как только принялся за самостоятельную обработку отечественной истории по окончании приготовительных занятий. С таким взглядом на задачи исторического изучения возвратился он в 1844 г. из-за границы, и присутствие программы, построенной на таком взгляде, заметно уже в содержании первого университетского курса, читанного им в 1845/46 академическом году.

В подробном «Отчете о состоянии и действиях Московского университета» за этот год читаем, что исправляющий должность адъюнкта магистр Соловьев преподавал по собственным запискам русскую историю студентам 3-го курса 1-го отделения философского факультета и 2-го курса юридического по 4 часа в неделю, предполагая довести свой курс до новейших времен. «Преподаватель особенно обращает внимание своих слушателей на родовой быт, господствовавший в Древней Руси, и постепенный переход его в быт государственный; равно обращает особенное внимание на отношение между Русью Московской и Русью Литовской и на историю сословий».

Сверх того, студентам 4-го курса философского факультета он преподавал по 2 часа в неделю специальный курс, предметом которого была «история междуцарствия». В отчетах ближайших следующих лет находим указания только на содержание этих специальных курсов: в 1846/47 г. читана была история царствования трех первых государей из дома Романовых, в 1847/48 г. – история Петра Великого и т. д. Но уже из отчета за первый год преподавательской деятельности Соловьева достаточно видны содержание и характер его другого курса, который студенты слушали прежде специального. Это был общий обзор истории России, столь памятный всем его слушавшим, который останавливался там, откуда профессор в следующем году предполагал вести более подробное его продолжение. Так уже в первые годы Соловьев установил тот порядок преподавания, которого он долго держался потом. Начав специальное изложение с эпохи, на которой прервалась «История государства Российского» Карамзина, Соловьев с каждым годом понемногу подвигался все дальше вперед, но студент специально знакомился с доставшейся ему эпохой, уже подготовленный к тому общим курсом русской истории с древнейших времен. Содержанием этого курса была именно смена политических форм с объяснением исторических обстоятельств, при которых одна из них зарождалась, падала и переходила в другую, и с указанием перемен, какие при господстве той или другой из них происходили в составе общества и во взаимных отношениях его частей. С течением времени фактические подробности в этом курсе сглаживались все более, так что он превратился, наконец, в непрерывную цепь обобщений, в историко-философскую формулу политического и социального развития России. Тот же самый взгляд на задачи исторического изучения проходит и по обеим диссертациям Соловьева, и последовательное проведение в них этого взгляда было главной причиной сильного впечатления, какое они произвели на читающее общество.

Такое генетическое изучение форм и отношений государственного и общественного быта России было тогда если не совершенной новостью в нашей историографии, то, во всяком случае, явлением, к которому еще не привыкли, которому предшествовали слабые попытки в этом роде. А в обеих первых книгах Соловьева, даже в их заглавиях, как в устном изложении с университетской кафедры, так потом в «Истории России» на первом плане именно отношения. В диссертации об отношениях Новгорода к князьям сделана попытка объяснить социальное происхождение и первоначальное устройство русского города древнейшего времени.

Здесь же впервые высказана была мысль, которой потом историк дал такую важную роль в ходе политической истории России, – мысль о политическом значении новых городов, возникших в Северной Руси XII в., среди которых сложилось понятие об отдельной княжеской собственности, уделе, сменившее прежний порядок владельческих отношений между князьями, основанный на понятии об общности, нераздельности владения. Задачей исследования было изучение «характера новгородского народовластия», решение вопроса: «Был ли Новгород республикою, в которой развивался особый быт, не имевший ничего общего с бытом других городов русских, отделился ли он своим бытом при Ярославе I, или отделился от новой Руси вместе со старой и потом, оставшись один представителем последней, не мог удержать старины и преклонился перед городами юными?»

Тот же взгляд во второй диссертации приложен к кругу явлений нашей политической истории, еще более широкому. В нашей исторической литературе это был первый опыт, имевший целью вывести из одного начала и изобразить в виде непрерывного, последовательного процесса ряд форм политического быта, сменившихся в России с половины IX до конца XVI вв. Восстановляя этот процесс, Соловьев высказался решительно против искусственного деления нашей истории, против названий одного периода удельным, другого монгольским, дающих неверное понятие о характере времени или разрывающих естественную связь событий, «естественное развитие общества из самого себя». Книга об отношениях русских князей Рюрикова дома, по основной своей мысли, имеет тесную внутреннюю связь с исследованием о новгородских отношениях, развивает положения, намеченные в последнем. В этой книге получил окончательную обработку факт, который обозначен был Соловьевым как главное содержание его первого университетского курса. Факт постепенного перехода родовых отношений, служивших первоначальным основанием порядка княжеского владения, в отношения государственные.

Посредствующим моментом, через который совершился этот переход от одного порядка к другому, служило понятие о княжестве как об отдельной собственности князя, понятие, происхождение которого объяснено было автором в исследовании о Новгороде и которое, на его взгляд, возникло из отношений, установившихся между новыми городами Северной Руси и князем. Что вызвало государственные отношения, спрашивает исследователь, и что дало им торжество над родовыми? Ответом на этот вопрос служит такой ряд исторических соображений. По распадении Ярославова княжеского рода на семьи, часто одна другой враждебные, семья северных князей не развивается в род, как это было на юге, где обособлявшиеся княжеские семьи стремились опять развиться в роды с прежними родовыми отношениями. На Севере первоначальная княжеская семья, отделившись от южных, в дальнейшем развитии своем распадается на такие же отдельные семьи, которые не смыкаются в родовое целое, между которыми не повторяются прежние родовые отношения. Это потому, что нет условия, при котором только они и могли повториться, «нет более понятия об общности, нераздельности владения». Отсюда «постоянное разделение и постоянная борьба между княжествами», что «дает сильнейшему возможность подчинить себе слабейшие. Эта возможность основывается на понятии об отдельной собственности, которая исключала родовое единство. Понятие же об отдельной собственности явилось на Севере вследствие преобладания там городов новых, которые, получив свое бытие от князя, были его собственностью». Таким образом, родовой быт, господствовавший в Древней Руси, является началом, из которого последовательно развился ее политический порядок, и самый этот быт, как исходная точка развития древнерусских политических форм, исследован историком более в явлениях политического порядка, чем в явлениях гражданского общежития, в кругу частных гражданских понятий и отношений.

А. Кившенко. Призвание князя – встреча князя с дружиной, старейшинами и народом славянского города

Со времени возвращения своего из-за границы Соловьев удивительно много пишет. В одно время с обеими диссертациями и вслед за ними составлен был им ряд значительных по объему статей не только по русской, но и по всеобщей истории. В 1846 и 1847 гг., когда писалась и печаталась книга об отношениях князей, напечатаны были в разных периодических изданиях исследования о нравах и обычаях Древней Руси от времен Ярослава I до нашествия монголов, о состоянии духовенства в России до половины XIII в., местничестве, Мстиславе Храбром, Данииле, князе Галицком. Сверх того, изложена была русская летопись для первоначального чтения и составлены два очерка по всеобщей истории – «Рим» и «Варвары». В 1848 г. приготовлены были к печати две обширные статьи, из которых одна содержала в себе обзор событий русской истории от кончины царя Феодора Иоанновича до вступления на престол дома Романовых, другая – очерк истории Малороссии до подчинения ее царю Алексею Михайловичу. Исследования, обзоры, очерки, критики и рецензии идут непрерывным рядом до 1851 г., продолжаются и далее, вливаясь потом из разных повременных изданий, подобно притокам большой реки, в «Историю России с древнейших времен». Следует также припомнить, что к 1850 г. у Соловьева был уже готов на кафедре цельный общий курс древней русской истории и специально изложена была история XVII и начала XVIII вв.

Конец ознакомительного фрагмента.

Введение………………………………………………………………………3

1. С. М. Соловьев о географических особенностях России………………4

2. В. О. Ключевский о географических особенностях России………….11

Заключение…………………………………………………………………16

Список литературы…………………………………………………….…..18

Введение

Каждая из стран обладает своей особой историей, которая делает ее отличной от других. Это положение с полным основанием можно отнести и к истории России. Изучение истории России неизбежно приводит исследователя к размышлениям о причинах своеобразия ее исторического пути. Непохожесть России на другие страны давно и остро ощущается отечественными государственными и общественными деятелями, писателями и философами. Россия занимает особое положение в мировой истории. Одним из факторов, определяющих особенности России является ее географическое положение.

Целью данной контрольной работы является рассмотрение взглядов С. М. Соловьева и В. О. Ключевского на географические особенности России, их влияние на формирование и развитие Российского государства на протяжении его истории.

Актуальность темы обусловлена тем, что история развития России влияет на процессы, происходящие в стране в настоящее время, а для того, чтобы понять особенности исторического процесса надо знать факторы на него влияющие, а одним из наиболее важных факторов являются географические особенности России. Географическое положение определяет форму поверхности территории страны, ее климат, почвы (наиболее важным является их плодородие), наличие водоемов (озер, рек, близость морей) и др. Каждый из этих факторов также оказывает влияние на ход исторического процесса. Рассмотрение этого вопроса на основании работ С. М. Соловьева и В. О. Ключевского позволяет изучить его с разных сторон, так как эти известные русские историки придавали большое значение географическому фактору.

1. С. М. Соловьев о географических особенностях России

Перед нами обширная равнина: на огромном расстоянии от Белого моря до Черного и от Бал¬тийского до Каспийского путешественник не встретит никаких сколько-нибудь значитель¬ных возвышений, не заметит ни в чем резких переходов. Однообразие природных форм иск¬лючает областные привязанности, ведет наро¬донаселение к однообразным занятиям; однообразность занятий производит однообразие в обычаях, нравах, верованиях; одинаковость нравов, обычаев и верований исключает враждебные столкновения; одинаковые потреб¬ности указывают одинаковые средства к их удо¬влетворению; и равнина, как бы ни была об-ширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет об¬ластью одного государства: отсюда понятна об¬ширность Русской государственной области, однообразие частей и крепкая связь между ними.

Великая равнина открыта на юго-востоке, соприкасается непосредственно со степями Средней Азии; толпы кочевых народов с незапа¬мятных пор проходят в широкие ворота между Уральским хребтом и Каспийским морем и за¬нимают привольные для них страны в ни¬зовьях Волги, Дона и Днепра.

Берега Днепра по своему необыкновенному, плодородию способны питать и земледельческое народонаселение; и вот предания говорят о народных движениях с Запада навстречу ко¬чевым ордам; на берегах Днепра и его прито¬ков, на востоке и западе, селятся племена зем-ледельческие с характером европейским; они движутся все далее и далее на Восток, но кочевники не скоро уступят им свои привольные степи. Азия не перестает высылать хищные ор¬ды, которые хотят жить на счет оседлого народонаселения; ясно, что в истории послед¬него одним из главных явлений будет постоян¬ная борьба с степными варварами.

Но природа страны условила еще другую борьбу для государства, кроме борьбы с кочевниками: когда государство граничит не с другим госу¬дарством и не с морем, но соприкасается со степью, широкою и вместе привольною для жи¬тья, то для людей, которые по разным причинам не хотят оставаться в обществе или принуждены оставить его, открывается путь к выходу из государства и приятная будущность - свобод¬ная, разгульная жизнь в степи. Вследствие этого южные степные страны России по течению больших рек издавна населялись казацкими толпами, которые, с одной стороны, служили пограничною стражею для государства против кочевых хищников, а с другой - признавая только на словах зависимость от государства, нередко враждовали с ним, иногда были для него опаснее самих кочевых орд. Так, Россия вследствие своего географического положения должна была вести борьбу с жителями степей, с кочевыми азиатскими народами и с казаками, пока не окрепла в своем государственном ор¬ганизме…

Составляя восточную часть Европы, отли¬чаясь климатом суровым, представляя на юго-востоке степь, населенную кочевыми племена¬ми, сменявшими друг друга в постоянном стрем¬лении из Азии, на северо-западе - страну, по¬крытую девственными лесами, наполненную ре¬ками, озерами, болотами, среди которых кое-где блуждали орды звероловов, Великая равнина не могла получить скоро многочисленного наро-донаселения. Племена славянские раскинулись на огромных пространствах, по берегам боль¬ших рек; при движении с юга на север они долж¬ны были встретиться с племенами финскими, но о враждебных столкновениях между ними не сохранилось преданий; легко можно предполо¬жить, что племена не очень ссорились за землю, которой было так много, по которой можно было так просторно расселиться без обиды друг дру¬гу.

Распространение русских вла¬дений в Сибири дает лучшее объяснение тому, как распространя¬лись русские владения и по эту сторону Ураль-ского хребта: здесь также могли иметь место стычки с туземцами, которые приходили иног¬да разорять новые поселения, отказывались платить ясак; но здесь один народ, государство не было завоевано другим народом, государством в том смысле, в каком обыкновенно при¬нимается в истории завоевание, одним словом, здесь преимущественно происходило население, колонизация страны. Что сказано о Севере России, то может быть сказано и о других областях: мы видим с самого начала, что князья наши преимущественно заботятся о построении городов, о населении пустынных пространств; известно, как и после Московское государство расширяло свои пределы на вос¬ток и юго-восток, занимая и населяя пустын¬ные пространства; известно, наконец, населе¬ние южных и юго-восточных областей.

Таким образом, в русской истории мы замечаем то главное явление, что государство при расширении своих владений занимает об¬ширные пустынные пространства и населяет их; государственная область расширяется преи¬мущественно посредством колонизации: гос-подствующее племя - славянское - выводит поселения свои все далее и далее в глубь Вос¬тока. Всем племенам Европы завещано историей высылать поселения в другие части света, распространять в них христианство и гражданственность; западным европейским племе¬нам суждено завершать это дело морским, вос¬точному племени, славянскому, - сухим путем.

Обширному пространству соответствуют ис¬полинские системы рек, которые почти перепле¬таются между собою и составляют, таким обра¬зом, по всей стране водную сеть, из которой на¬родонаселению трудно было высвободиться для особной жизни; как везде, так и у нас реки служили проводниками первому народонаселению, по ним селились племена, на них явились первые города; так как самые большие из них текут на восток или юго-восток, по этим условилось и преимущественное распространение Русской государственной области в означенную сторону; реки много содействовали единству народному и государственному, и при всем том особые речные системы определяли вначале особые системы областей, княжеств.

Область Новгородская, составляя продолжение Финляндской озерной области, в отношении географическом и историческом пос-редничает между Западною Европою и Россиею. Здесь славянское племя сталкивается с скандинаво-германским; здесь шел великий водный путь из Северо-Западной Европы в Юго-Восточную и в Азию, из Варяг в Греки, путь, по которому издавна спускались северные дружины на юг для опустошения берегов Им¬перии, этим же путем производилась торгов¬ля между севером и югом Европы.

Из летописных свидетельств мы знаем, что относительно продовольствия Новгородская область была в зависимости от Низовой земли: князь последней, пресекши подвоз съестных припасов, мог заморить Нов¬город голодом; с другой стороны, и относи¬тельно торговли Новгород зависел вполне от Востока, потому что торговое значение Новго¬рода состояло в доставке северо-восточных то¬варов в Европу; отсюда понятно, что когда на востоке явилось могущественное владение - государство Московское, то Новгород, находясь в полной зависимости от Востока, необходимо должен был примкнуть к этому государству, таким образом, сама природа не позволяла Новгороду быть долго независимым от Восточной Руси. То же самое можно сказать и о Пскове: его область имеет также тощую почву, которая должна была заставить народонаселе¬ние обратиться к другого рода промышленнос¬ти - к торговле, ремеслам; псковичи слави¬лись мастерствами, особенно строительным.

На Восточно-Европейской равнине естественными границами между странами и народами служили междуречные волоки; и как эти естественные грани были незначительны, как мало препятствовали соединению народов.

Юго-Западная древняя, собственная Русь есть область Днепра, главной реки водного пути из Варяг в Греки; этому пути, следственно Днепру преимущественно, Русь была обязана своим соединением с Северо-Западною и Юго-Восточною Европою: из первой явились кня¬зья, от второй получено христианство; Днепру преимущественно Русь была обязана и своим материальным благосостоянием: по этой реке шли со своими дружинами князья, которые со¬средоточили прибрежные славянские племена, жившие рассеянно; по Днепру же шел и торго¬вый путь из нижних стран в верхние.

Московское государство, справедливо называе¬мое страною источников: отсюда берут свое на¬чало все те большие реки, вниз по которым рас¬пространялась государственная область. Не¬смотря на то, что Юго-Западная Русь, преиму¬щественно Киевская область, была главною сценою древней нашей истории, пограничность ее, близость к полю или степи, жилищу диких народов, делала ее неспособною стать государ-ственным зерном для России, для чего именно природа приготовила Московскую область; от¬сюда Киевская область вначале и после носит характер погра¬ничного военного поселения, остается страною казаков до полного государственного развития, начавшегося в Северной Руси, в стране источ¬ников.

Историческое деление Русской государственной области на части ус-ловливается отдельными речными системами; ясно, что величина каждой части будет соответст¬вовать величине своей речной области: чем об¬ласть Волги больше области всех других рек,; тем область Московского государства долж¬на быть больше всех остальных частей Рос¬сии, а естественно меньшим частям примы¬кать к большей - отсюда понятно, почему и Новгородская озерная область, и Белая, и Малая Русь примкнули к Московскому госу¬дарству.

Одною из главных сторон деятельности наших князей было построение городов. Это построение носит следы расчета, преднамеренного стремления, что видно из положения новых городов и из расстояния их один от другого. Ярославль по¬строен на важном пункте, при устье Которо¬сти в Волгу, которая посредством этого при¬тока соединяется с Ростовским озером. Потом мы видим стремление вниз по Волге: города строятся при главных изгибах реки, при устьях значительных ее притоков - так построена Кострома при повороте Волги на юг, при впадении в нее Костромы; Юрьевец По¬волжский - при следующем большом колене, или повороте Волги на юг, при впадении в нее Унжи; наконец, Нижний Новгород - при впадении Оки в Волгу. Здесь на время остано¬вилось естественное стремление северных кня¬зей вниз по Волге, к пределам Азии.

Что касается природы московского центрального пространства, то оно представляет об¬ширную открытую равнину с умеренным климатом; эта равнина не везде равно плодородна и в самых плодородных местах уступает юж¬ным пространствам империи, но зато она почти везде способна к обработанию, следовательно, везде поддерживает деятельность, энергию человека, побуждает к труду и вознаграждает за него, а известно, как подобные природные обстоятельства благоприятствуют основанию и раз¬витию гражданских обществ. Было сказано, это та область не везде одинаково плодородна: северная часть менее плодородна, чем южная; это природное обстоятельство также очень важ¬но, условливая первоначальную промышленность как главное занятие для южного народонаселения и промышленность, производящую для северного, дополняя, следовательно, одну часть другою, делая их необходимыми для друга.

Распространение русских владений следовало течению рек. Во-первых, оно шло озерною новгородскою системою, потом системою Двины и Днепра к югу или юго-западу и т. д. Первоначальное распространение преимущественно шло по огром¬ной дуге, образуемой Волгою к северу, до впадения в нее Оки, и Днепром - к югу; потом распространение происходило в середине дуги, с севера от Волги, и ему навстречу, с юга от Днепра, причем оба противоположных движе¬ния сходились в области Москвы-реки, где и образовался государственный центр.

Наконец, природа страны имеет важное зна¬чение в истории по тому влиянию, какое ока¬зывает она на характер народный. Природа роскошная, с лихвою вознаграждающая и сла¬бый труд человека, усыпляет деятельность по¬следнего, как телесную, так и умственную. Пробужденный раз вспышкою страсти, он мо¬жет показать чудеса, особенно в подвигах силы физической, но такое напряжение сил не бывает продолжительно. Природа, более скупая на свои дары, требующая постоянного и нелегкого труда со стороны человека, держит последнего всегда в возбужденном состоянии: его деятельность не порывиста, но постоянна; постоянно работает он умом, неуклонно стремится к своей цели; понятно, что народонаселение с таким ха¬рактером в высшей степени способно положить среди себя крепкие основы государственного быта, подчинить своему влиянию племена с ха¬рактером противоположным. С другой стороны, роскошная, щедрая природа, богатая раститель¬ность, приятный климат развивают в народе чувство красоты, стремление к искусствам, поэ¬зии, к общественным увеселениям, что могущес¬твенно действует на отношения двух полов: в народе, в котором развито чувство красоты, гос¬подствует стремление к искусству, общественным увеселениям, - в таком народе женщина не может быть исключена из сообщества муж¬чин. Но среди природы, относительно небога¬той, однообразной и потому невеселой, в кли¬мате, относительно суровом, среди народа, по¬стоянно деятельного, занятого, практического, чувство изящного не может развиваться с ус¬пехом; при таких обстоятельствах характер на¬рода является более суровым, склонным более к полезному, чем к приятному; стремление к искусству, к украшению жизни слабее, обще¬ственные удовольствия материальнее, а все это вместе, без других посторонних влияний, дей¬ствует на исключение женщины из общества мужчин, что, разумеется, в свою очередь при¬водит еще к большей суровости нравов. Все сказанное прилагается в известной мере к историческому различию в характере южного и се¬верного народонаселения Руси.

2. В. О. Ключевский о географических особенностях России

Прежде всего следует отметить три географических особенности, или, точнее, три сложивших¬ся из этих особенностей сочетания благоприятных для культуры условий исторической жизни страны: 1) её деление на почвенные и ботанические полосы с неодинако¬вым составом почвы и неодинаковой растительностью, 2) сложность её водной сети с разносторонними направлени¬ями рек и взаимной близостью речных бассейнов и 3) общий или основной ботанический и гидрографический узел на Центральном алаунско-московском пространстве.

Значение почвенных и ботанических полос. Почвенные полосы и указанные свойства речных бассейнов оказали сильное действие на историю страны, и действие неодинаковое на различные стороны быта её населения. Различием в составе почвы разных частей равнины с неодинаковой растительностью определялись особенности народного хозяйства, вырабатывались местные экономические типы, смотря по тому, на какой полосе, лесной или степной, сосредоточивалась главная масса русского населения. Но действие этого условия сказалось не сразу. Восточные славяне при своём расселении по равнине заняли обе смежные полосы средней России, лесной суглинок и северную часть степного чернозёма. Можно было бы ожидать, что в той и другой полосе сложатся различные типы народного хозяйства, охотничий и земледельческий. Однако наша древняя лето¬пись не замечает такого различия. Правда, Кий с братьями, основавшие город Киев среди «леса и бора великого», были звероловы. Но все племена южного пояса славянского расселения, поселившиеся в лесах, занимаясь звероловством и платя дань киевским князьям или хозарам мехами, в то же время, по летописи, были и хлебопашцами. В первые века незаметно хозяйственно¬го различия по почвенным и ботаническим полосам.

Влияние речной сети. Речная сеть, по-видимому, оказала более раннее и сильное действие на разделение народного труда по местным естественным условиям. По большим рекам как главным торговым путям сгущалось население, принимавшее наибо¬лее деятельное участие в торговом движении, рано здесь завязавшемся; по ним возникали торговые средоточия, древнейшие русские города; население, от них удалённое, оставалось при хлебопашестве и лесных промыслах, достав¬лявших вывозные статьи приречным торговцам, мёд, воск, меха. При таком влиянии на народнохозяйственный обмен реки рано получили ещё более важное политическое значение. Речными бассейнами направлялось, географиче¬ское размещение населения, а этим размещением определя¬лось политическое деление страны. Служа готовыми первобытными дорогами, речные бассейны своими разно¬сторонними направлениями рассеивали население по своим ветвям. По этим бассейнам рано обозначались различные местные группы населения, племена, на которые древняя летопись делит русское славянство IX-X вв.; по ним же сложились потом политические области, земли, на которые долго делилась страна, и с этим делением соображались князья в своих взаимных отношениях и в своём управлении. В первоначальном племенном, как и в сменившем его областном, земско-княжеском делении Древней Руси легко заметить это гидрографическое основание.

Но это центробежное действие речной сети сдерживалось другой её особенно¬стью. Взаимная близость главных речных бассейнов равни¬ны при содействии однообразной формы поверхности не позволяла размещавшимся по ним частям населения обо¬собляться друг от друга, замыкаться в изолированные гидрографические клетки, поддерживала общение между ними, подготовляла народное единство и содействовала государственному объединению страны.

Основные стихии природы. До сих пор мы рассматривали совокупное действие различных форм поверхности нашей равнины, условий орографических, почвенных и гидрогра¬фических, оказавших влияние на хозяйственный быт и политический строй русского народа. Лес, степь и река- это, можно сказать, основные стихии русской природы по своему историческому значению. Каждая из них и в отдельности сама по себе приняла живое и своеобразное участие в строении жизни и понятий русского человека.

Лес сыграл крупную роль в нашей истории. Он был многовековой обстановкой русской жизни: до второй половины XVIII в. жизнь наибольшей части русского народа шла в лесной полосе нашей равнины. Степь вторгалась в эту жизнь только злыми эпизодами, татарскими нашествиями да казацкими бунтами. Лес оказывал русскому человеку разнообразные услуги - хозяйственные, политические и даже нравственные: обстра¬ивал его сосной и дубом, отапливал березой и осиной, освещал его избу березовой лучиной, обувал его лыковыми лаптями, обзаводил домашней посудой и мочалом. Долго и на севере, как прежде на юге, он питал народное хозяйство пушным зверем и лесной пчелой. Лес служил самым надежным убежищем от внешних врагов, заменяя русскому человеку горы и замки. Само государство, первый опыт которого на границе со степью не удался по вине этого соседства, могло укрепиться только на далеком от Киева севере под прикрытием лесов со стороны степи.

Несмотря на все такие услуги, лес всегда был тяжел для русского человека. В старое время, когда его было слишком много, он своей чащей прерывал пути-дороги, назойливыми зарослями оспаривал с трудом расчи¬щенные луг и поле, медведем и волком грозил самому и домашнему скоту. По лесам свивались и гнезда разбоя. Тяжелая работа топором и огнивом, какою заводилось лесное хлебопашество на пали, расчищенной из-под сруб¬ленного и спаленного леса, утомляла, досаждала.

Степь, поле, оказыва¬ла другие услуги и клала другие впечатления. Можно предполагать раннее и значительное развитие хлебопаше¬ства на открытом черноземе, скотоводства, особенно табунного, на травянистых степных пастбищах. Доброе историческое значение южно-русской степи заключается преимущественно в ее близости к южным морям, которые её и создали, особенно к Чёрному, которым днепровская Русь рано пришла в непосредственное соприкосновение с южно-европейским культурным миром; но этим значением степь обязана не столько самой себе, сколько тем морям да великим русским рекам, по ней протекающим. Трудно сказать, насколько степь широкая, раздольная, как велича¬ет её песня, своим простором, которому конца-краю нет, воспитывала в древнерусском южанине чувство шири и дали, представление о просторном горизонте.

Но степь заключала в себе и важные исторические неудобства: вместе с дарами она несла мирному соседу едва ли не более бедствий. Она была вечной угрозой для Древней Руси и нередко становилась бичом для неё. Борьба со степным кочевником, половчином, злым татарином, длившаяся с VIII почти до конца XVII в., - самое тяжёлое историческое воспоминание рус¬ского народа, особенно глубоко врезавшееся в его памяти и наиболее ярко выразившееся в его былевой поэзии. Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом - это такое обстоятельство, которое одно может покрыть не один европейский недочёт в русской историче¬ской жизни.

Историческим продуктом степи, соответствовавшим ее характеру и значению, является казак, по общерусскому значению слова бездомный и бездольный, «гулящий» человек, не приписанный ни к какому обществу, не имеющий определённых занятий и постоянного местожи¬тельства, а по первоначальному и простейшему южно¬русскому своему облику человек «вольный», тоже беглец из общества, не признававший никаких общественных связей вне своего «товариства», удалец, отдававший всего себя борьбе с неверными, мастер всё разорить, но не любивший и не умевший ничего построить, - исторический преемник древних киевских богатырей, стоявших в степи «на заставах богатырских», чтобы постеречь землю Русскую от пога¬ных, и полный нравственный контраст северному лесному монаху.

Река. Так лес и особенно степь действовали на русского человека двусмысленно. Зато никакой двусмысленности, никаких недоразумений не бывало у него с русской рекой. На реке он оживал и жил с ней душа в душу. Он любил свою реку, никакой другой стихии своей страны не говорил в песне таких ласковых слов - и было за что. При переселениях река указывала ему путь, при поселении она - его неизменная соседка: он жался к ней, на её неподъёмном берегу ставил своё жильё, село или деревню. В продолжение значительной постной части года она и кормила его. Для торговца она - готовая летняя и даже зимняя ледяная дорога, не грозила ни бурями, ни подводными камнями: только вовремя поворачи¬вай руль при постоянных капризных извилинах реки да помни мели, перекаты. Река является даже своего рода воспитательницей чувства порядка и общественного духа в народе. Она и сама любит порядок, закономерность.

Русская река приуча¬ла своих прибрежных обитателей к общежитию и общитель¬ности. В Древней Руси расселение шло по рекам и жилые места особенно сгущались по берегам бойких судоходных рек, оставляя в междуречьях пустые лесные или болотистые пространства. Река воспитывала дух предприим¬чивости, привычку к совместному, артельному действию, заставляла размышлять и изловчаться, сближала разбросанные части населения, приучала чувствовать себя членом общества, обращаться с чужими людьми, наблюдать их правы и интересы, меняться товаром и опытом, знать обхождение. Так разнообразна была историческая служба русской реки.

Заключение

Обширному пространству России соответствуют ис¬полинские системы рек, которые почти перепле¬таются между собою и составляют, таким образом, по всей стране водную сеть. Реки служили проводниками первому народонаселению, по ним селились племена, на них явились первые города; так как самые большие из них текут на восток или юго-восток, по этим условилось и преимущественное распространение Русской государственной области в означенную сторону.

Особые речные системы определяли вначале особые системы областей, княжеств. По бассейнам рано обозначались различные местные группы населения, племена, на которые древняя летопись делит русское славянство IX-X вв.; по ним же сложились потом политические области, земли, на которые долго делилась страна, и с этим делением соображались князья в своих взаимных отношениях и в своём управлении.

Взаимная близость главных речных бассейнов равни¬ны при содействии однообразной формы поверхности не позволяла размещавшимся по ним частям населения обо¬собляться друг от друга, замыкаться в изолированные гидрографические клетки, поддерживала общение между ними, подготовляла народное единство и содействовала государственному объединению страны.

Россия не имела естественных природных границ ни горы, ни возвышенности не совпадали с границами территории государства. Россия вследствие своего географического положения должна была вести борьбу с жителями степей, с кочевыми азиатскими народами и с казаками, пока не окрепла в своем государственном ор¬ганизме.

Русское государство при расширении своих владений занимает об-ширные пустынные пространства и населяет их; государственная область расширяется преи¬мущественно посредством колонизации: гос-подствующее племя - славянское - выводит поселения свои все далее и далее в глубь Вос¬тока. Всем племенам Европы завещано историей высылать поселения в другие части света, распространять в них христианство и граж¬данственность; западным европейским племе¬нам суждено завершать это дело морским, вос¬точному племени, славянскому, - сухим путем.

Природа страны, определенная ее географическим положением, имеет важное зна¬чение в истории по тому влиянию, какое ока¬зывает она на характер народный. Природа, скупая на свои дары, требующая постоянного и нелегкого труда со стороны человека, держит последнего всегда в возбужденном состоянии: его деятельность не порывиста, но постоянна; постоянно работает он умом, неуклонно стремится к своей цели; понятно, что народонаселение с таким ха¬рактером в высшей степени способно положить среди себя крепкие основы государственного быта, подчинить своему влиянию племена с ха¬рактером противоположным. Среди природы, относительно небога¬той, однообразной и потому невеселой, в кли¬мате, относительно суровом, среди народа, по¬стоянно деятельного, занятого, практического, чувство изящного не может развиваться с ус¬пехом; при таких обстоятельствах характер на¬рода является более суровым, склонным более к полезному, чем к приятному.

Список литературы

1. Ключевский В. О. Русская история: Учеб. пособ. – М.: Независимая газета, 1992. – 192 с.

2. Ключевский В. О. Сочинения: В 9-ти т. Т. I. Курс русской истории. Ч. I / Под ред. В. Л. Янина. – М.: Мысль, 1987. – 430 с.

3. Соловьев С. М. Об истории Древней России. – М.: Просвещение, 1992. – 544 с.: ил.

4. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. I – М.: Просвещение, 1993 – 438 с.

Концепции отечественной истории: В.О. Ключевский, С.М. Соловьев, Н.М. Карамзин

контрольная работа

1. Концепции отечественной истории: bВ.О. Ключевский, С.М. Соловьев, И.М. Карамзин

Несмотря на современные политические преобразования в Российском государстве, существеннейшим образом изменившие отношение к различным этапам истории России, и соответственно происшедшую переориентацию исторической науки, это не влияет на актуальность изучения истории нашего государства. Актуальность рассмотрения концепций отечественной истории в трудах известных историков России определяется не только ретроспективным историко-политическим анализом периода их жизни, но и современными взглядами на истории Отечества. Концепции истории России рассматривались многими русскими учеными, но в настоящей работе будут рассмотрены концепции отечественной истории, предложенные Карамзиным И.М., Соловьевым С.М., Ключевским В.О.

Карамзин Николай Михайлович

Родился Карамзин Н.М. 1 декабря (12 декабря) 1766 в деревне Михайловка Симбирской губернии. Сын отставного армейского офицера. Воспитывался в частных учебных заведениях в Симбирске, а затем в Москве. Некоторое время служил в Преображенском гвардейском полку. В 1784 или 1785 поселился в Москве. Посещал лекции в университете, владел многими новыми и древними языками. Изначально Карамзин был известен как писатель-прозаик.

В качестве автора и переводчика Карамзин тесно сблизился с масонским кружком сатирика и издателя Н.И. Новикова. В 1789 году опубликовал свою первую повесть "Евгений и Юлия", отдельными изданиями вышли переводы поэмы А. Галлера "О происхождении зла" (1786), "Юлий Цезарь" В. Шекспира (1787).С мая 1789 по июль 1790 года Карамзин путешествовал по Европе. Эта поездка оказала решающее влияние на творчество будущего писателя. Итогом стали "Письма русского путешественника" - не биографический документ, а, скорее, сложный литературный текст.

По возвращении в Россию Карамзин основал "Московский журнал" (1791-1792), где публиковал сочинения современных западноевропейских и российских авторов.

В это же время выходят в свет художественные произведения Карамзина, принесшие ему славу: повести "Бедная Лиза" (1792), "Наталья, боярская дочь" (1792), "Фрол Силин, благодетельный человек" (1791), "Лиодор" (1792). Они открыли новую страницу в истории русской литературы. Литература, благодаря карамзинской прозе, приближалась к жизни, признаком литературности делалась не возвышенность слога, а его изящество, точно так же, как ценность человека стала определяться не социальным весом, властью или богатством, а душевной тонкостью.

Изменение общественно-политической ситуации 1801-1803 годов повлияло на Карамзина. Прежде всего он вернулся к активной издательской деятельности. В 1803 году Карамзин обратился с просьбой об официальном назначении его историографом. Интерес к истории у него уже давно созревал, и сейчас он почувствовал необходимость исторически осмыслить свои взгляды на современность. Первый том "Истории государства Российского" был закончен в 1805 году, второй - в 1806, третий - в 1808 году. К 1811 году вышли 5 томов "Истории...". Отечественная война 1812 года прервала работу писателя. При приближении французской армии к Москве Карамзин отдал "лучший и полный" экземпляр жене, которую отправил в Ярославль, а сам готовился сражаться в ополчении. Но работу над "Историей..." Карамзин не прекращал, и в начале 1816 года он отправился в Петербург хлопотать об издании первых восьми томов своей "Истории...". Хлопоты увенчались успехом, и 8 томов "Истории государства Российского" вышли в свет 28 января 1818 года. 3 000 экземпляров разошлись в один месяц, сразу же потребовалось второе издание. Карамзин продолжал свой исторический труд. Девятый том вышел в 1821 году, в 1824 - десятый и одиннадцатый, последний, двенадцатый том вышел посмертно. Карамзинская "История..." - не только историческое, но и литературное произведение. Писатель поставил перед собой задачу создать эпическое повествование. Это потребовало смены образа повествователя - им стал историк, наделенный простодушием летописца и гражданским мужеством.

Восстание 14 декабря 1825 года окончательно надломило моральные и физические силы Карамзина (он был на площади и простудился), присутствовавшего при конце своей эпохи. Умер Карамзин в Петербурге 22 мая (3 июня) 1826 года.

Исторические взгляды Карамзина вытекали из рационалистического представления о ходе общественного развития: история человечества есть история всемирного прогресса, основу которого составляет борьба разума с заблуждением, просвещения - с невежеством. Решающую роль в истории, по Карамзину, играют великие люди. Все усилия Карамзин употреблял на раскрытие идейных и моральных мотивировок действий исторических личностей. Психологический анализ является для него основным приёмом объяснения исторических событий.

Карамзин был сторонником норманской теории происхождения Русского государства. Периодизация русской истории Карамзина очень близка к периодизации В. Н. Татищева и М. М. Щербатова. Все они отождествляют историю страны с историей государства, а историю государства - с историей самодержавия. Однако Карамзин внёс много нового как в понимание общего хода русской истории, так и в оценки отдельных исторических событий. В отличие от Татищева и Щербатова, видевших в удельной системе только движение назад и результат неразумной политики великих князей, деливших государство между сыновьями, Карамзин считал, что удельная система была феодальной и "сообразна с обстоятельствами и духом времени" и что она была свойственна всем странам Западной Европы. Образование единого государства при Иване III он рассматривал как процесс, аналогичный (и единовременный) процессу образования крупных централизованных государств в Западной Европе. Карамзин не удовлетворялся чисто рационалистическим объяснением исторических событий и в ряде случаев использовал так называемый прагматический взгляд на историю и историко-сравнительный метод, что ставило его на уровень передовой исторической науки того времени. Он впервые использовал большое число исторических документов, в том числе Троицкую, Лаврентьевскую, Ипатьевскую летописи, Двинские грамоты, Судебники, свидетельства иностранцев и прочие. Извлечения из документов Карамзин поместил в пространных примечаниях к своей "Истории", которые долгое время играли роль своеобразного архива. Однако в тексте "Истории" Карамзин нередко отходил от источника или отдавал предпочтение менее достоверному источнику в угоду своим политическим целям и монархической исторической концепции или из желания "оживить" и "расцветить" события.

"История…" Карамзина содействовала повышению интереса к отечественной истории в различных слоях русского общества. Она знаменовала новый этап в развитии дворянского направления в русской исторической науке. Историческая концепция Карамзина стала официальной концепцией, поддерживаемой государственной властью. Своим духовным отцом считали Карамзина славянофилы. Отрицательно отнеслись к "Истории" Карамзина представители прогрессивного лагеря (декабристы, В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский). Критическое отношение встретила "История" Карамзина со стороны представителей складывавшейся русской буржуазной историографии (М. Т. Каченовский, Н. А. Полевой, С. М. Соловьев). Сам Карамзин в своей "Истории…" писал: "История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего".

Соловьев Сергеевич Михайлович

Сергей Михайлович родился 17 мая 1820 в семье протоиерея, законоучителя (преподавателя закона Божия) и настоятеля Московского коммерческого училища. Учился в духовном училище, затем в 1-й Московской гимназии, где благодаря успехам в науках (любимыми предметами были история, русский язык и словесность) числился первым учеником. В этом качестве Соловьев был представлен и понравился попечителю Московского учебного округа графу С.Г.Строганову, взявшему его под свое покровительство.

Осенью 1838 по результатам выпускных экзаменов в гимназии Соловьев был зачислен на первое (историко-филологическое) отделение философского факультета Московского университета.

По окончании университета Соловьев по предложению графа С.Г.Строганова выехал за границу в качестве домашнего учителя детей его брата. Вместе с семьей Строгановых в 1842-1844 посетил Австро-Венгрию, Германию, Францию, Бельгию, где имел возможность прослушать лекции тогдашних европейских знаменитостей -- философа Шеллинга, географа Риттера, историков Неандера и Ранке в Берлине, Шлоссера в Гейдельберге, Ленормана и Мишле в Париже.

Известие о том, что Погодин подал в отставку, ускорило возвращение Соловьева в Москву. В январе 1845 он сдал магистерские (кандидатские) экзамены, а в октябре защитил магистерскую диссертацию "Об отношениях Новгорода к великим князьям: историческое исследование". Своеобразие отечественной истории Соловьев видел в том, что, в отличие от Западной Европы, переход от родового быта к государству на Руси происходил с опозданием. Эти идеи Соловьев через два года развил в своей докторской диссертации "История отношений между русскими князьями Рюрикова дома" (1847).

Возглавив кафедру русской истории Московского университета в 27-летнем возрасте, Соловьев вскоре поставил перед собой неимоверно трудную задачу -- создания нового фундаментального труда по истории России с древнейших времен по 18 в., который заменил бы собой устаревшую Историю государства Российского Н.М.Карамзина.

В начале 1851 Соловьев закончил первый том обобщающего труда, названного им "История России с древнейших времен". С тех пор с беспримерной пунктуальностью ученый ежегодно выпускал очередной том. Только последний, 29-й том Соловьев не успел подготовить к изданию, и он вышел в свет в 1879, уже после его кончины.

"История России…" -- вершина научного творчества Соловьева, от начала и до конца плод самостоятельной научной работы автора, впервые поднявшего и изучившего новый обширный документальный материал. Главная идея этого сочинения -- представление об истории России как едином, закономерно развивающемся прогрессивном процессе продвижения от родового строя к "правовому государству" и "европейской цивилизации". Центральное место в процессе исторического развития России Соловьев отводил возникновению политических структур, на основе которых, по его мнению, складывалось государство.

В последние годы жизни политические и исторические взгляды Соловьева претерпели определенную эволюцию -- от умеренно либеральных к более консервативным. Ученый многое не одобрял ни в методах осуществления буржуазных реформ, ни в пореформенной действительности 1860-1870-х годов, которая далеко не во всем оправдала его ожидания. Эта эволюция нашла свое отражение в последних монографиях ученого История падения Польши (1863), Прогресс и религия (1868), Восточный вопрос 50 лет назад (1876), Император Александр Первый: Политика -- Дипломатия (1877), в публичных лекциях о Петре Великом (1872). В этих трудах Соловьев осудил польское восстание 1863, оправдал внешнеполитическую линию России, и ее венценосцев, все более отчетливо стал выступать за просвещенную (не конституционную) монархию и имперское величие.

Русская история, по мнению Соловьева, открывается тем явлением, что несколько племен, не видя возможности выхода из родового, особенного быта, призывают князя из чужого рода, призывают единую общую власть, которая соединяет роды в одно целое, дает им наряд, сосредоточивает силы северных племен, пользуется этими силами для сосредоточения остальных племен нынешней средней и южной России. Здесь главный вопрос для историка состоит в том, как определились отношения между призванным правительственным началом и призвавшими племенами, равно и теми, которые были подчинены впоследствии; как изменился быт этих племен вследствие влияния правительственного начала - непосредственно и посредством другого начала - дружины, и как, в свою очередь, быт племен действовал на определение отношений между правительственным началом и остальным народонаселением при установлении внутреннего порядка или наряда.

Ключевский Василий Осипович

Ключевский В.О. родился 16 января (28 января) 1841 года в семье рано умершего сельского священника. Детство Ключевского прошло в жестокой нужде. Преодолев свое заикание, трудности учения, он с отличием окончил в 1856 Пензенское духовное училище и поступил в духовную семинарию. В 1861 Ключевский, не желая стать священником, оставил семинарию и поступил на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1865 со степенью кандидата и был оставлен на кафедре для подготовки к профессорскому званию. Первая монография Ключевского "Сказания иностранцев о Московском государстве" (1866) свидетельствовала о его огромной трудоспособности и интересе к истории быта. Ключевский по совету своего преподавателя С.М. Соловьева для магистерской диссертации взял тему "Древнерусские жития святых как исторический источник" (1871), над которой работал 6 лет, изучив около 5 тыс. житий, что, по мнению его оппонентов, являлось научным подвигом. Ключевский пришел к выводу, что жития - ненадежный исторический источник и часто не соответствуют реальной жизни причисленного к лику святых. Этот труд позволил Ключевскому приобрести богатый источниковедческий опыт. В 1867 Ключевский стал читать курс всеобщей истории в Александровском военном училище. В 1871 ему предложили занять кафедру в Московской духовной академии, а на следующий год начать чтение лекций на Высших женских курсах. Вскоре Ключевский приобрел славу изумительного лектора, и в 1879 после смерти С.М. Соловьева занял его место в Московском университете.

В 1872 Ключевский начал 10-летнюю работу над докторской диссертацией "Боярская дума Древней Руси" (1881), во многом важной для его лекционных курсов, где "боярская дума" рассматривается в связи с классами и интересами, господствовавшими в древнерусском обществе", в которой нашло отражение его понимание русского исторического процесса. Наряду со специальным курсом "Истории сословий в России" (1887), исследованиями, посвященными социальной тематике ("Происхождение крепостного права в России", "Подушная подать и отмена холопства в России", "Состав представительства на земских соборах древней Руси"), истории культуры XVIII и XIX вв. и др., Ключевский создал главный труд жизни - "Курс русской истории" (1987-1989. T.I - 5), в котором изложил свою концепцию исторического развития России. С 1902 и до конца жизни Ключевский готовил его к изданию и переизданию, прервавшись лишь в 1905 в связи с участием в работе комиссии по пересмотру законов о печати и учреждением Государственной думы. В основе методологии и исторической концепции Ключевского лежали позитивистские взгляды. Исследователь попытался доказать, что развитие общества зависит от сочетания целого ряда внешних и внутренних факторов - географических, этнографических, политических, экономических и социальных. Помимо преподавательской и исследовательской работы, Ключевский в 1887-1889 был деканом историко-филологического факультета и проректором. В 1894 ему, председателю Общества истории и древностей российских, пришлось произнести речь "Памяти в бозе почившего государя императора Александра III", в которой либерально мыслящий историк восхвалял покойного государя, за что был освистан студентами, не одобрившими конформистское поведение любимого профессора. В 1900 Ключевский был избран действительным членом Академии наук, но это не изменило его жизнь. В 1900-1910 он стал читать курс лекций в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, где его слушателями были многие выдающиеся художники. Ф.И. Шаляпин в своих воспоминаниях написал, что Ключевский помог ему уяснить образ Бориса Годунова перед бенефисом в Большом театре в 1903. Ключевский был убежден, что "человеческая личность, людское общество и природа страны... основные исторические силы". Жизнь человечества "в ее развитии и результатах" - суть исторического процесса. Познать этот процесс, - считал Ключевский, - возможно через историческую личность народа и человеческую личность. Смысл истории - в народном самосознании. Глубокое знание исторических источников и фольклора, владение мастерством исторического портрета, афористичный стиль сделали Ключевского одним из наиболее читаемых и чтимых историков конца XIX - начала XX в.

Умер Василий Осипович Ключевский 12 мая (25 мая) 1911 года в Москве. Похоронен на кладбище Донского монастыря.

2. Основные направления внешней политики России в первой половине ХVIII века

Основные направления внешней политики России в конце XVII - начале XVIII века определялись необходимостью получить доступ к морям:

§ к Балтийскому - западное;

§ к Черному - южное;

§ к Каспийскому - восточное направления.

Внешняя политика накануне XVIII века.

В 1695 году молодой царь Петр предпринял поход на Азов, турецко-татарскую крепость в устье Дона. Именно здесь началась военная "карьера" бомбардира Петра Алексеевича, который принял участие в обстреле крепости и позднее писал: "Зачал служить с первого Азовского похода бомбардиром". Летом русские войска осадили Азов. Однако отсутствие у русских флота позволяло туркам беспрепятственно получать подкрепление и продовольствие морем. Предприняв два неудачных штурма, русское войско вынуждено было отступить.

Зимой того же года началась подготовка второго азовского похода, который оказался более удачным. Благодаря построенному за несколько месяцев флоту Петр смог блокировать Азов с моря. Успешными действиями бомбардиров была разрушена часть крепости, и турки без боя сдались 18 июля 1696 года. Россия получила доступ к Азовскому морю, однако выход на Черное море был закрыт Керченским проливом, который по-прежнему находился в руках Турции. Дальнейшая борьба с Турецкой империей была невозможной без союзников, найти которых Петру не удалось. В ходе Великого посольства 1697 - 1698 годов царь познакомился поближе с расстановкой политических сил в Европе, которая способствовала созданию антишведского союза. В Северный союз кроме России вошли Дания и Польско-Саксонское королевство (Август II являлся одновременно королем польским и курфюрстом саксонским). Дания мечтала вернуть отторгнутые Швецией области, а Август II надеялся упрочить свою власть в Речи Посполитой, присоединив Лифляндию.

В 1699 году, когда Август II начал военные действия, русские дипломаты активно вели мирные переговоры с Турцией, а царь Петр занимался устройством армии.

Русские вооруженные силы в это время насчитывали 600 тысяч человек. Военная реформа еще только начиналась. Вновь сформированные полки состояли в основном из необученных солдат, которые были плохо одеты и вооружены. Большую часть высших и значительную часть средних командных должностей занимали иностранцы, которые были незнакомы не только с русскими обычаями и традициями, но нередко и с языком. Как только Петр I получил известие о подписании мирного договора с Турцией, он начал активные действия против Швеции. Началась Северная война

Северная война

Северная война (1700- 1721) - война России в составе Северного Союза со Швецией за выход к Балтийскому морю.

Борьба за выход в Балтийское море являлась одной из основных внешнеполитических задач, стоявших перед Россией в конце XVII в. Необходимо было вернуть захваченные Швецией в XVII в. российские земли. Балтика манила удобством торговых связей со странами Западной и Северной Европы. Прямые контакты с ними могли помочь техническому прогрессу России.

Началу войны предшествовал поиск союзников, в чем большую роль сыграло Великое посольство. В конце 1699 года сформировался Северный союз - антишведская коалиция России, Дании, Саксонии и Польши. Согласно планам союзников, боевые действия начала Дания вторжением в марте 1700 г. в союзную Швеции Голштинию. Практически одновременно польско-саксонские войска во главе королем Августом ll двинулись к столице Лифляндии Риге, намереваясь взять крепость и изгнать шведов из Лифляндии.

Шведский король Карл ХII, решил бить своих противников по частям, начав с Дании. Без выведения из борьбы датского флота шведы не могли перебросить свою армию на континент и отразить вторжение в свои Прибалтийские провинции. Пока король Дании двигался в Голштинию (союзник Швеции) Карл внезапно высадился со своей армией у Копенгагена. Дания вынуждена была 8 августа 1700 года заключить мир, отказавшись от претензий на Голштинию и уплатив значительную контрибуцию. Однако из-за давления со стороны Англии и Голландии Карл не смог захватить Копенгаген и уничтожить датский флот, который остался потенциальной угрозой Швеции.

Затем Карл направился Прибалтику. 6 октября он высадился в Пернове (Пярну), намереваясь идти к Риге. Но Август, узнав о появлении главных шведских сил, снял осаду города и отступил в Курляндию.

19 августа 1700 года, сразу же после заключения Константинопольского мирного договора России с Турцией, был объявлен манифест Петра I о войне со Швецией. Россия вступила в войну недостаточно подготовленной для борьбы со столь сильным и умелым противником. Российские вооруженные силы находились в стадии реформирования. Несмотря на значительную численность (200 тыс. человек в 80-е гг. XVII в.), армия не располагала достаточным количеством современных видов вооружений. Кроме того, стрелецкие бунты, внутренние раздоры после смерти царя Федора Алексеевича отрицательным образом сказались на степени боеготовности российских вооруженных сил, затормозив проведение военных реформ. В стране почти отсутствовал современный военно-морской флот (на предполагаемом театре боевых действий его вообще не было). Недостаточно было развито и собственное производство современных вооружений, вследствие слабости промышленной базы.

Русские войска вторглись в Эстляндию и в сентябре 1700 г. 35-тысячная русская армия под командованием Петра 1 осадила Нарву - сильную шведскую крепость на берегу Финского залива. Овладение Нарвой дало бы возможность русским рассечь владения Швеции в районе Финского залива и действовать против шведов как в Прибалтике, так и бассейне Невы. Крепость упорно защищал гарнизон под командованием генерала Горна (около 2 тыс. чел.), а в ноябре к Нарве подошел Карл Хll с 12-тысячным войском двинулся к Нарве. 19 ноября 1700 года состоялась нарвская битва, в которой шведская армия нанесла поражение русским войскам.

После Нарвы Карл XII не стал начинать зимнюю кампанию против России. Он считал, что получившие нарвский урок русские не способны на серьезное сопротивление. Шведская армия выступила против польского короля Августа II, в котором Карл XII видел более опасного противника. Шведский король двинулся в Польшу. 27 июня 1701 года он нанес поражение армии Августа, вновь осадившей Ригу, затем шведы заняли Курляндию, Литву, а 14 мая 1702 года захватили Варшаву. Однако Август продолжал оказывать сопротивление.

Поражение под Нарвой дало Петру I мощный импульс к преобразованиям. Тем более что Швеция была занята войной с польско-саксонскими войсками, и Россия, таким образом, получила передышку. Это время Петр I использовал для проведения внутренних реформ, цель которых - укрепление и перевооружение армии. Петр сумел создать новую армию и заново вооружить ее. Велось строительство флота. И это достаточно быстро дало положительный результат.

Уже в 1701 году последовали первые успехи русских в Северной войне. В июне 1701 года в бою под Архангельском отряд русских лодок отразил нападение шведской эскадры (5 фрегатов и 2 яхты). В ходе боя два шведских судна (фрегат и яхта) сели на мель и были захвачены в плен. В декабре 1701 г. был разгромлен сухопутный шведский корпус генерала Шлиппенбаха.

Кампания 1702 г. началась с похода 30-тысячной русской армии под командованием фельдмаршала Шереметева в Лифляндию. 18 июля 1702 г. русские одержали победу под Гуммельсгофом, а затем Шереметев совершил рейд по Ливонии от Риги до Ревеля.

После разгрома под Гуммельсгофом шведы стали избегать сражений в открытом поле и укрылись за стенами своих крепостей. Так на северо-западе начался крепостной период войны. Первым крупным успехом русских стало взятие шведской крепости Нотебург у истоков Невы (создана на месте прежней русской крепости Орешек, ныне Петрокрепость). Сражение за Нотебург отличалось крайним ожесточением. Русский отряд потерял больше половины своего состава (1,5 тыс. человек). Шведов в живых осталось треть состава (150 чел.). Отдавая дань мужеству воинов шведского гарнизона, Петр отпустил их с воинскими почестями. Нотебург стал первой крупной шведской крепостью, взятой русскими в Северную войну.

В 1703 г. натиск русских продолжился. Если в 1702 г. они овладели истоком Невы, то теперь взялись за ее устье, где находилась шведская крепость Ниеншанц. В мае 1703 г. после непродолжительной осады русские войска вошли в крепость. Тогда же была одержана и первая настоящая морская победа: российский отряд из 60 лодок взял на абордаж 2 шведских корабля, подошедших на помощь Ниеншанца. Экипажи кораблей были почти полностью уничтожены в беспощадной схватке (в живых осталось лишь 13 человек).

Успешно был отражен и натиск шведов с севера, со стороны Карельского перешейка. Для того, чтобы окончательно укрепиться на берегах Невы, 16 мая 1703 года царем Петром I был заложен Санкт-Петербург - будущая столица России и крепость Кронштадт. На ладожских верфях началось создание Балтийского флота.

1704 год ознаменовался новыми успехами русских войск. Основными событиями этой кампании стало взятие Дерпта (Тарту) и Нарвы. В июне русская армия под командованием фельдмаршала Шереметева (23 тыс. чел.) осадила Дерпт. Город защищал 5-тысячный шведский гарнизон, который сражался так отчаянно, что после взятия крепости Петр, как и в Нотебурге, отпускает оставшихся в живых шведских солдат в знак признания их мужества и отваги. 27 июня русские войска осадили Нарву. Крепость защищал шведский гарнизон вновь под командованием генерала Горна. На предложение сдаться он ответил отказом, напомнив осаждавшим об их неудаче под Нарвой в 1700 году. Генеральный штурм города, в котором принял участие и Петр, состоялся 9 августа. Он длился всего 45 минут, но отличался большой жестокостью.

Итак, в 1701-1704 гг. русские очистили от шведов бассейн Невы, взяли Дерпт, Нарву, Нотебург, утраченные Россией в Прибалтике в XVII в.

Кампании 1705-1708 гг. на северо-западном театре военных действий отличались меньшей интенсивностью. Русские фактически выполнили свои первоначальные цели войны - выход к Балтийскому морю. Русская армия теперь контролировала основную часть восточной Прибалтики, где в руках шведов оставалось лишь несколько крепостей, из них две ключевые - Ревель (Таллин) и Рига. Основная энергия Петра была в то время направлена на хозяйственное освоение возвращенных территорий.

Шведы пытались пресечь хозяйственный пыл русских на прибалтийских землях. Так, в 1705 году шведская эскадра появилась в районе острова Котлин, где создавалась военно-морская база России - Кронштадт. Шведы высадили на острове десант. Однако после ожесточенной рукопашной схватки местного гарнизона и десантников шведы были сброшены в море. Русская эскадра атаковала шведские корабли, высадившие десант, и они были вынуждены покинуть район Котлина и удалился к своим базам в Финляндии.

Осенью 1708 г. шведы двинулись из района Выборга к Санкт-Петербургу. Город защищал гарнизон под командованием адмирала Апраксина. В ходе ожесточенных боев русские отразили несколько шведских приступов. Больше попыток овладеть Санкт-Петербургом шведы не предпринимали.

После успехов в Прибалтике основные усилия Петр I сосредоточил на военных действиях на западном фронте, в Польше. Здесь события приняли неблагоприятный оборот для союзника Петра - Августа II. Созванный в Варшаве в 1704 году сейм лишил его польского трона. К 1705 году почти все польские земли перешли под контроль армии Карла XII.

Летом 1706 г. шведский король вытеснил из Литвы и Курляндии русскую армию. Не приняв боя, русские отошли в Белоруссию, к Пинску. После этого Карл XII наносит заключительный удар по силам Августа II в Саксонии. Шведское вторжение в Саксонию завершается взятием Лейпцига и капитуляцией Августа II. В результате, Петр I лишается своего последнего союзника и остается один на один с удачливым и грозным шведским королем.

Разгромив союзников Петра I и обеспечив себе надежный тыл в Польше, Карл XII выступил в поход на Россию. В январе 1708 года шведы заняли Гродно, а в июне армия Карла XII форсировала реку Березину и двинулась к русской границе. 3 июля русские войска были разбиты у местечка Головчино северо-западнее Могилева и отступили за Днепр. Несмотря на поражение, русская армия отошла довольно организованно. Битва при Головчине стала последним крупным успехом Карла XII в войне с Россией.

Неудача при Головчине позволила русскому командованию яснее разглядеть уязвимые места своей армии и лучше подготовиться к новым сражениям. По плану, составленному Петром I, русская армия должна была теперь уклоняться от решительных сражений и изматывать шведов в оборонительных боях, создавая тем самым условия для последующего перехода в контрнаступление. Русские отступали, применяя тактику "выжженной земли". Жителям было приказано уходить в леса и болота, уничтожив и спрятав все, что они не смогли взять с собой.

Шведское войско переправилось через Днепр, Карл занял Могилев и в августе пошел на Смоленск. Однако бои у села Доброго, а затем у деревни Раевки, а также тот факт, что местность была сильно разорена отступающим неприятелем, и шведы испытывали трудности с продовольствием и фуражом заставили шведского короля повернуть на левобережную Украину, где он надеялся найти помощь у изменившего русскому царю гетмана Мазепы.

По тайному договору со шведами Мазепа должен был предоставить им провиант и обеспечить массовый переход казаков на сторону Карла XII. Левобережная Украина и Смоленск отходили к Польше, а сам гетман становился удельным властителем Витебского и Полоцкого воеводств с титулом князя.

В сентябре 1708 года шведское войско остановилось в Костеничах, ожидая подхода корпуса Левенгаупта, шедшего из Риги с большим обозом продовольствия и боеприпасов. Петр I решил ни в коем случае не допустить встречи Левенгаупта с войском Карла Хll.

Поручив фельдмаршалу Шереметеву двигаться вслед за шведской армией, царь с посаженным на лошадей "летучим отрядом" в 12 тысяч человек спешно двинулся навстречу корпусу генерала Левенгаупта (около 16 тыс. чел.). Одновременно царь послал приказ коннице генерала Боура (4 тыс. чел.) идти на соединение с ним.

28 сентября в битве при Лесной корпус Левенгаупта был разбит русскими отрядами. К Карлу он пришел лишь с половиной своего войска. К Карлу присоединились также отряды украинского гетмана Мазепы. Однако расчеты короля на региональный сепаратизм и раскол восточного славянства не оправдались. В Малороссии на сторону шведов перешли лишь часть казачьих старшин да запорожцы, опасавшиеся уничтожения (как на Дону) их казачьей вольницы. Вместо обещанной огромной 50-тысячной казачьей армии Карл получил лишь около несколько тысяч изменников, искавших лишь мелкой личной выгоды в борьбе двух могущественных соперников. Основная масса населения не откликнулась на призывы Карла и Мазепы.

Осень 1708 г. и зима 1709 г. прошли в попытках Карла ХII пробить себе путь на Москву по линии Белгород - Тула. Весной 1709 г. Карл XII предпринимает еще одну решительную попытку перехватить стратегическую инициативу. В апреле 35-тысячное шведское войско осадило Полтаву, В случае взятия города создавалась угроза Воронежу - крупнейшей базе армии и флота России. Этим король мог привлечь к разделу южных российских рубежей Турцию. Известно, что крымский хан активно предлагал турецкому султану выступить против русских в союзе с Карлом XII и Станиславом Лещинским. Возможное создание шведско-польско-турецкого союза могло завершиться поражением России в Северной войне, расчленением ее на отдельные княжества, шведским протекторатом над Украиной, к чему в конечном итоге и стремился Карл XII. Шведы также надеялись, что захват Полтавы - крупного города Левобережной Украины, приведет к перелому в настроениях украинцев, которые поддержит Мазепу и пополнит ряды его войска.

Армия Карла подступила к Полтаве 3 апреля 1709 года. Бои за город носили ожесточенный характер. Гарнизон под командованием полковника А.С. Келина отбил несколько штурмов и ответил отказом на требование сдаться.

В конце мая к Полтаве подошли главные русские силы во главе с царем Петром I. Шведы из осаждавших превратились в осажденных. Героическая оборона Полтавы истощила ресурсы шведского войска. Она не позволила ему захватить стратегическую инициативу, дав русской армии необходимое время для подготовки генерального сражения.

27 июня 1709 года произошла Полтавская битва, которая закончилась полным разгромом шведской армии, паническим бегством шведских солдат. Карл XII сумел с небольшим отрядом уйти во владения турецкого султана.

Полтавское сражение стало переломным моментом в Северной войне. Изменилось международное положение России. В Польше укрепились позиции Августа II, а Станислав Лещинский вынужден был бежать. В октябре 1709 года Петр I заключил с Августом II новый союзный договор против Швеции, в котором зафиксирован раздел Прибалтики (за Россией - Эстляндия, за Августом - Лифляндия). Заключила союзный договор с Россией и Дания. Северный союз таким образом возродился. К антишведской коалиции присоединилась Пруссия, а позже Ганновер.

После уничтожения главных сил шведской армии и временного выключения из борьбы Карла русские войска в октябре 1709 года заняли Курляндию. Успехи русского оружия были закреплены браком герцога Фридриха-Вильгельма с племянницей Петра Анной Ивановной.

В 1710 году петровская армия овладела Выборгом и главными опорными пунктами шведов в Прибалтике - Ригой, Ревелем и Перновым. Прибалтика полностью перешла под российский контроль, а взятие Выборга позволило русским контролировать весь Карельский перешеек. Петербург теперь становился надежно защищен от шведских нападений с севера.

Однако дальнейшие успехи русского оружия были временно приостановлены началом русско-турецкой войны (1710-1713, хотя ее неудачный для России исход не повлиял на успешное продолжение Северной войны.

В 1712 г. петровские войска переносят боевые действия в шведские владения на севере Германии (Померания), действуя совместно с Августом II. Армия под командованием фельдмаршала А.Д.Меншикова действовала успешно. Ей удалось взять несколько крепостей (Штеттин, Штральзунд) и выиграть сражение у Фридрихштадта (1713), принудив шведов капитулировать. Однако, "кампания пропала даром": Россия вынуждена была уйти ни с чем из-за несогласия союзников.

Отношения между союзниками стали обостряться, прежде всего, из-за дележа шведских владений в Германии. Территориальные споры упорно подогревались Англией и Голландией, которые никак не хотели пускать Россию на Балтику. Их усилия активизировались, так как в Западной Европе договором 1713 г. был положен конец войне "за испанское наследство", и западные державы смогли обратить свое внимание на восток. Однако попытки Англии создать антирусскую коалицию, подняв против России Голландию, Пруссию и Австрию, провалились. Россия в 1714 году заключила с Пруссией договор о союзе и территориальных гарантиях в случае победы над Швецией.

Все это позволило России обратиться к решению военных проблем на северо-западе. Для полной победы над шведами в Финляндии и нанесения ударов по самой Швеции нужно было обезвредить шведский флот, который продолжал контролировать морские просторы Балтики. К тому времени русские уже располагали гребным и парусным флотом, способным противостоять шведским военно-морским силам. В мае 1714 г. на военном совете царь Петр выработал план прорыва русского флота из Финского залива и занятия Аландских островов с целью создания там базы для атак побережья Швеции.

Шведская эскадра стояла у мыса Гангут. 27 июля 1714 года он был атакован русскими кораблями. Трехчасовое Гангутское сражение окончилось поражением шведов. Это была первая крупная победа русского флота.

Цели, которые преследовал Петр в Северной войне, фактически были уже выполнены. Поэтому ее заключительный этап отличался более дипломатической, чем военной интенсивностью.

В конце 1714 г. из Турции возвращается к своим войскам на севере Германии (Померания) Карл XII, где продолжали сопротивление союзным войскам крепости Висмар и Штральзунд. После их падения в конце 1715 года королю удалось добраться до Швеции. Летом 1716 года он успешно отразил датское вторжение, а в 1718 году Карл во главе шведской армии отправился в поход в Норвегию, входившую в то время в состав Дании. Перед этим он начал переговоры с Россией, выразив готовность уступить ей всю Лифляндию и Эстляндию. Шведам удалось занять столицу Норвегии Христианию (Осло), но 30 ноября при осаде крепости Фредриксхаль Карл был убит мушкетной пулей, поразившей его в голову. После смерти вождя шведская армия покинула Норвегию, а переговоры с Россией оказались прерваны.

Пришедшая к власти в Швеции так называемая "гессенская" партия (сторонники сестры Карла XII Ульрики Элеоноры и ее мужа Фридриха Гессенского) стала вести переговоры о мире с западными союзниками России. В 1719 - 1720 годах шведы ценой территориальных уступок заключают договоры с Ганновером, Пруссией, Данией.

Единственной соперницей Швеции остается Россия, не желающая уступать Прибалтику. Заручившись поддержкой Англии, Швеция сосредотачивает все усилия на борьбе с русскими. Однако ни распад антишведской коалиции, ни угроза нападения британского флота не помешали Петру I победоносно закончить войну. Этому помогло создание собственного сильного флота, которое сделало Швецию уязвимой с моря. В 1719-1720 гг. российские десанты начинают высаживаться уже близ Стокгольма, опустошая шведское побережье.

Начавшись на суше, Северная война завершалась на море. Из наиболее значимых событий данного периода войны можно выделить Гренгамское сражение.

Надежды шведов на английскую помощь не оправдались. Флот Англии бездействовал. Провал надежд на создание антирусской коалиции заставили Стокгольм пойти на мир с Россией. После пятимесячных переговоров в городе Ништадте в Финляндии 30 августа 1721 года был подписан мирный договор между Россией и Швецией. Ништадтский мир завершил Северную войну. Была решена важнейшая задача внешней политики России, поставленная ещё в XVI - XVII веках, - был обретен выход к Балтийскому морю. Россия получила ряд первоклассных портов и благоприятные условия для торговых отношений с Западной Европой.

Внешняя политика императора Петра I

В 1721 году Петра I провозгласили императором. Отныне русское государство стало именоваться Российской Империей. В то время, когда шла Северная война, Турция, поощряемая Карлом XII объявила войну России, которая закончилась неудачей для русской армии. Все приобретенные по Константинопольскому мирному договору территории Россия потеряла.

Важным внешнеполитическим мероприятием последних лет правления Петра Великого стал поход 1722 - 1723 годов в Закавказье. Воспользовавшись внутриполитическим кризисом в Иране, Россия активизировала свои действия в этом регионе. В результате похода 1722 года на Кавказ и Иран Россия получила западный берег Каспийского моря с Баку, Рештом, Астрабадом. Дальнейшее продвижение в Закавказье было невозможным из-за вступления в войну Турции. Каспийский поход сыграл положительную роль в деле укрепления дружественных связей и сотрудничества между Россией и народами Закавказья против турецкой агрессии. В 1724 году султан заключил мир с Россией, признав территориальные приобретения в ходе Каспийского похода. Россия со своей стороны признала права Турции на западное Закавказье.

Таким образом, в первой половине XVIII века была решена одна из главных внешнеполитических задач России. Россия получила выход в Балтийское море и стала мировой державой.

Тест: Русское государство ХIV в.

Назовите:

1. Священника, благословившего князя Дмитрия Ивановича на битву с монголо-татрами. А) Сергей Радонежский

Семргий Рамдонежский (3 мая 1314 -- 25 сентября 1392) -- монах Московской Церкви (Константинопольский патриархат), основатель Троицкого монастыря под Москвой (ныне Троице-Сергиева лавра). Святой; преподобный; почитается величайшим подвижником земли русской; преобразователь монашества в Северной Руси. Идейный вдохновитель объединительной и национально-освободительной политики князя Дмитрия Донского.

2. Князя, собравшего свои полки для борьбы с золотой ордой. Г) Дмитрий Донской

Дмимтрий I Иоаннович (12 октября 1350, Москва -- 19 мая 1389, там же), прозванный Дмитрий Донскомй за победу в Куликовской битве -- великий князь московский (с 1359) и владимирский (с 1362). Сын великого князя Ивана II Красного и его второй жены княгини Александры Ивановны. В правление Дмитрия были одержаны значительные военные победы над Золотой Ордой, продолжилась централизация русских земель вокруг Москвы и построен белокаменный московский Кремль.

3. Русского богатыря - участника поединка на Куликовом поле. Б) Иван Пересвет

Пересвет Александр - герой Куликовской битвы, монах Троице-Сергиева монастыря. Его поединок с татарским богатырем Темир-мурзой, в котором оба погибли, стал началом сражения.

4. Хана, сжегшего Москву в 1382 г. В) Тохтамыш

Тохтамыш (?--1406) -- хан Золотой Орды (c 1380), один из потомков Джучи, старшего сына Чингис-хана; был сначала заяицким ханом. В 1377 г. молодой хан Тохтамыш при поддержке войск Тамерлана приступил к завоеванию Золотой Орды. Весной 1378 г. после того, как пала восточная часть со столицей в Сыгнаке Тохтамыш вторгся в западную часть, контролируемую Мамаем. К апрелю 1380 г. Тохтамыш сумел захватить всю Золотую Орду вплоть до Азова, включая столицу - Сарай.

После Куликовской битвы Тохтамыш овладел престолом Золотой. Желая обуздать русских князей, воспрянувших после Куликовской битвы, Тохтамыш велел пограбить русских гостей и захватить их суда, а сам в 1382 с большим войском пошёл к Москве.

24 августа 1382 Тохтамыш подошёл к Москве. Тохтамыш взял Москву хитростью, подослав нижегородских князей Василия Кирдяпу и Семёна Дмитриевича, которые поклялись, что Тохтамыш ничего дурного москвичам не сделает, если они сдадутся. 26 августа Москва сдалась. Обещание не было исполнено: множество народа было перебито, город был разграблен.

В. О. Ключевской

Памяти С. M. Соловьева

В. О. Ключевской. Сочинения в восьми томах. Том VIII. Исследования, рецензии, речи (1890-1905) М., Издательство социально-экономической литературы, 1959 Двадцать пять лет прошло со дня кончины С. М. Соловьева. Смерть застала историка за XXIX томом его "Истории России с древнейших времен" и прервала его тридцатилетний труд на полуфразе. Когда стало известно, что работа, столько лет привлекавшая к себе внимание образованного русского общества, остановилась навсегда, что замерла энергия, ее двигавшая, первым побуждением было воздать должное покойному ученому, оценить, что сделал он своим многолетним трудом для науки, для изучения русской истории, для национального самопознания. Время строго проверяет чувства и суждения. Двадцать пять лет -- достаточно продолжительный срок для проверки. Пишущий эти строки, которому досталась ответственная честь стать преемником С. М. Соловьева по кафедре, под первым впечатлением понесенной утраты написал несколько внушенных чувством ученика строк о характере почившего историка и значении его труда. Перечитав написанное четверть века спустя, автор не нашел преувеличения, к какому обыкновенно располагает еще не закрытая могила. Скорее напротив: черты кажутся бледными и неполными, взгляд недостаточно широким. Этим впечатлением оправдывается решимость предложить вниманию читателя этот спешный коротенький очерк, анонимно помещенный в давно прерванном издании. По нему можно отчасти судить, как значение этих 29 томов "Истории России" уяснялось и росло по смерти историка, разрушая опасения и его собственные предсказания, что громадная книга будет скоро снята со стола и забыта. ...Биография и историческая критика спокойно и на досуге опишут его жизнь и характер, изобразят ход и значение его учено-литературной деятельности, его образ мыслей и убеждения, его взгляд на исторические судьбы России. Под неостывшим еще впечатлением тяжелой утраты попытаемся припомнить хотя только наружные, самые поверхностные черты его как ученого. Соловьев рано стал и до конца жизни остался ученым. Он умер, не дожив до конца своего 60-го года; но имя его уже 34 года известно в русской ученой литературе. Его деятельность в эти 34 года была разделена между архивами, университетской аудиторией и письменным столом его кабинета. Он удивительно много и правильно работал и на успехи русской исторической науки имел влияние, которое пока трудно еще оценить достаточно. С 1845 г., когда появилось его первое исследование по русской истории, и до последней строки., им написанной незадолго до смерти, он работал в одном направлении, которое прямо или косвенно отразилось на ходе всей русской исторической литературы. В движении русской историографии это время можно смело обозначить именем Соловьева: живущие ныне писатели, вместе с ним наиболее поработавшие над историей своего отечества, охотно согласятся с этим. Вооружившись приемами и задачами, выработанными исторической наукой первой половины нашего века, он первый пересмотрел всю массу исторического материала, оставшегося от жизни русского народа с половины IX до последней четверти XVIII в., связав одной мыслью разорванные лоскуты исторических памятников, и вынес на свет всю наличность уцелевших фактов нашей истории. Есть и будут десятки трудолюбивых исследователей русского прошедшего, которые останавливаются и будут останавливаться на том или другом факте дольше Соловьева, изучают и будут изучать то или другое явление подробнее, чем изучал он; но каждый из них, чтобы идти прямо и твердо в своей работе, должен начинать с того, чем кончил Соловьев свою речь о том же, и он, как маяк, еще долго будет служить первым указателем пути даже для тех, кто далеко разойдется с ним в своих последних выводах. В 1851 г. вышел первый том его "Истории России", и с тех пор каждый год читатель получал новый том в урочное время с точностью, которой не могла победить даже предсмертная болезнь автора: умирая, он сдал XXIX том в типографию почти законченным; перо выпало из руки недалеко от предположенного конца книги -- описания казни Пугачева. Никогда прежде в продолжение почти трех десятилетий в нашу историческую литературу не вливалось так последовательно, такой непрерывной струей столько свежих знаний. После продолжительного и трудного пути повествователь подходил уже к порогу нашего века; жизнь одного поколения отделяла его от времени наших отцов, когда оборвалась нить его повести и его жизни. Он напоминает своей деятельностью нашего древнего колонизатора, который, отыскав протоптанную тропу по опушке дремучего леса, первый отважился продолжить ее в не пройденную никем глубь и упал, когда уже стал показываться просвет с другой стороны чащи. Сам историк очень спокойно смотрел на значение труда, которому он отдал 30 лучших лет своей жизни. Задолго до смерти он высказывал уверенность, что в недалеком будущем напишут историю России лучше его; за собой он удерживал только заслугу первой тяжелой расчистки пути, первой обработки сырого материала. Но по многим причинам 29 томов его "Истории" не скоро последуют в могилу за своим автором. Даже при успешном ходе русской исторической критики в нашем ученом обороте надолго удержится значительный запас исторических фактов и положений в том самом виде, как их впервые обработал и высказал Соловьев: исследователи долго будут их черпать прямо из его книги, прежде чем успеют проверить их сами по первым источникам. Еще важнее то, что Соловьев вместе с огромным количеством прочно поставленных фактов внес в нашу историческую литературу очень мало ученых предположений. Трезвый взгляд редко позволял ему переступать рубеж, за которым начинается широкое поле гаданий, столь удобное для игры ученого воображения. При недостатке твердых оснований Соловьев скорее готов был обойти вопрос, подвергаясь упрекам критики, чем решить его какой-либо остроумной догадкой, которая поселила бы самодовольную уверенность, что вопрос покончен, или легла бы лишним камнем на пути для других исследователей. Вот почему от такой продолжительной и быстрой работы над неопрятным, неочищенным материалом у Соловьева осталось так мало ученого сора. Найдут разные недостатки в его огромном труде; но нельзя упрекнуть его в одном, от которого всего труднее освободиться историку: никто меньше Соловьева не злупотреблял доверием читателя во имя авторитета знатока. Это был ученый со строгой, хорошо воспитанной мыслью. Черствой правды действительности он не смягчал в угоду патологическим наклонностям времени. Навстречу фельетонным вкусам читателя он выходил с живым, но серьезным, подчас жестким рассказом, в котором сухой, хорошо обдуманный факт не приносился в жертву хорошо рассказанному анекдоту. Это создало ему известность сухого историка. Как относился он к публике, для которой писал, так же точно относился он и к народу, историю которого писал. Русский до мозга костей, он никогда не закрывал глаз, чтобы не видеть темных сторон в прошедшем и настоящем русского народа. Живее многих и многих патриотов чувствовал он великие силы родного народа, крепче многих верил в его будущее; но он не творил из него кумира. Как нельзя больше был он чужд того грубого пренебрежения к народу, какое часто скрывается под неумеренным и ненужным воспеванием его доблестей или под высокомерным и равнодушным снисхождением к его недостаткам. Он слишком глубоко любил и уважал русский народ, чтобы льстить ему, и считал его слишком взрослым, чтобы под видом народной истории сказывать ему детские сказки о народном богатырстве. Истории Соловьев не ронял до памфлета. Он умел рассматривать исторические явления данного места и времени независимо от временных и местных увлечений и пристрастий. Его научный исторический кругозор не ограничивался известными градусами географической широты и долготы. Изучая крупные и мелкие явления истории одного народа, он не терял из вида общих законов, правящих жизнью человечества, коренных оснований, на которых строятся людские общества. Мыслитель скрывался в нем за повествователем; его рассказ развивался на историко-философской основе, без которой история становится забавой праздного любопытства. Оттого исторические явления стоят у него на своих местах, освещены естественным, а не искусственным светом; оттого в его рассказе есть внутренняя гармония, историческая логика, заставляющая забывать о внешней беллетристической стройности изложения. Широта исторического взгляда была отражением широты его исторического образования. В области русской истории трудно быть специалистом более Соловьева. Не много будет после него ученых, которым удастся так последовательно и полно изучить источники нашей истории. Но Соловьев не закапывался в свою специальность. В этом отношении он -- поучительный образец, особенно для занимающихся отечественной историей, между которыми часто проявляется наклонность уединяться в своей цеховой келье. Первый мастер своего дела, Соловьев хранил в себе хорошие свойства ученых старого времени, когда научные специальности еще не расходились между собою так далеко, как разошлись они теперь. Образцовые произведения исторической и политической литературы Европы со времени Геродота и до наших дней он изучал в подлинниках и знал превосходно. Библейские книги были ему знакомы, как древние русские летописи. Знатоки поражались внимательностью, с какой он следил за текущей иностранной литературой по истории, географии, этнографии и другим смежным отраслям знания; для них остается неразрешимой загадкой, где находил время для этого человек, с такой педантической точностью исполнявший свои служебные обязанности, постоянно писавший в периодических изданиях и ежегодно издававший новый том "Истории России". В минуты отдыха он особенно охотно говорил о какой-нибудь замечательной литературной новости, иностранной или русской, часто очень далекой от предмета его текущих специальных занятий. Феноменально счастливая память помогала этой безустанной работе. Казалось, эта память не умела забывать, как мысль, которой она служила, не умела уставать. Наблюдатель, изучив свойства его таланта, образ его мыслей, круг его интересов, наконец с недоумением останавливался перед самым устройством его ума: оно поражало его, как редкий ученый механизм, способный работать одинаково спокойно и правильно бесконечное число часов, перерабатывая самый разнообразный материал. Он знал тайну искусства удвоять время и восстановлять силы простой переменой занятий. Ни годы, ни житейские тревоги, ни физический недуг не могли ослабить живости его умственных интересов. Прошедшим летом, прикованный болезнью к креслу, он не мог оторваться от только что изданной переписки Погодина со славянскими учеными и знакомым, пришедшим навестить больного и напрасно усиливавшимся сдержать его участие в разговоре, передавал свои воспоминания о Шафарике и народно-литературном движении среди чехов сороковых годов с живостью недавнего впечатления, хотя прошло уже 37 лет с тех пор, как он был в Праге. Вслед за тем показал он только что полученный выпуск географического труда Реклю, где помещен рисунок старинного деревянного храма в Норвегии, близко напоминающего своей архитектурой московский храм Василия Блаженного, готов был без конца рассуждать о происхождении и значении этого сходства. Недели за три до смерти голосом, которого уже не хватало на окончания слов, он еще спрашивал посетителя: не вышло ли чего новенького по нашей части? Интерес знания еще живо горел, когда гасла физическая жизнь. Эта энергия умственных интересов поддерживалась единственно нравственной бодростью и не знала тех искусственных возбуждений, которые приходят со стороны на помощь писателю. Соловьев никогда не заблуждался насчет количества читателей своей книги; он даже преувеличивал равнодушие к ней публики. Говоря об увеличивающемся спросе на книгу, о необходимости новых изданий разных ее томов, он объяснял это исключительно заглавием своего труда и размножением казенных и общественных библиотек, которым надобно же иметь на полках "Историю России с древнейших времен". Но он принадлежал к числу людей, готовых проповедовать в пустыне. Для Соловьева книга его была задачей жизни, а для таких людей задача жизни имеет значение иноческого обета. Его нравственный характер очень поучителен. Готовый поступиться многим в своей теории родовых княжеских отношений на Руси в виду достаточных оснований, Соловьев не допускал сделок в нравственных отношениях; осторожный в решении научных вопросов, он был решителен в вопросах нравственных, потому что основные правила, которыми он руководился при решении этих последних вопросов, имели в его сознании значение не теории, а простой математической аксиомы. Это был один из тех характеров, которые вырубаются из цельного камня; они долго стоят прямо и твердо и обыкновенно падают вдруг, подточенные не столько временем, сколько непогодой. Все это бледно, неполно, поверхностно. Сказать это теперь -- значит сказать слишком мало. К двадцать пятой годовщине смерти историка стало ясно и общепризнано многое, что лишь смутно предчувствовалось или чаялось при гробе. Большое компактное издание "Истории" в шести полновесных книгах, начатое в 1893 г., стало быстро расходиться, и три года спустя, когда явился подробный указатель к этим книгам, первые три книги вышли уже вторым изданием. Труд жил, продолжал свою работу и по смерти автора. К нему обращался образованный читатель, желавший расширить, упорядочить и освежить идеями и конкретными впечатлениями свои познания по русской истории. Работой над неисчерпаемым запасом данных, почерпнутых из первых, часто нетронутых источников, фактов, обдуманно подобранных и прагматически истолкованных, начинало пробу своей мысли уже не одно поколение молодых ученых, приступавших к научному изучению нашего прошлого. Целый ряд специальных исследований, посвященных ученой разработке отдельных фактов, эпизодов, учреждений, источников нашей истории, шел от положений, изложенных в "Истории России", в ней искал первых руководительных указаний и ею же проверял свои выводы и открытия, даже когда частично пополнял и поправлял ее. В популярных изложениях русской истории нередко сквозят материал, фон, мысли и краски, данные тем же произведением. Широкие обобщения и сопоставления, стереотипные положения о естественности и необходимости исторических явлений, о закономерности в истории, параллели между личной, индивидуальной и массовой народной жизнью -- такие общие исторические идеи, которыми Соловьев любил, как световыми полосками, прокладывать в своем изложении фон исторической жизни, оказывали формирующее действие на мышление русского читателя, еще не отвыкшего мешать историю с анекдотом, мирили его с мыслью, что и в истории есть своя таблица умножения, свое непререкаемое дважды два, без которого немыслимо никакое историческое мышление, невозможно даже никакое людское общежитие. Все это было признано и ценилось еще при жизни историка. Теперь, отдаленные от него таким пространством времени, можем ввести в его оценку еще один мотив: к признанию того, что им сделано для русской истории, можно присоединить сожаление о том, что преждевременная смерть помешала ему сделать. В минуту смерти речь об этом могла показаться неуместной жалобой; через 25 лет такое сожаление -- спокойно грустное воспоминание о научной потере, которая для русской историографии осталась доселе невознагражденной. Эта утрата ближайшим образом касалась русской истории XVIII в. В "Истории России" этот век впервые вскрывался во всей полноте своего нетронутого наукой содержания и в непрерывной, тщательно выясненной преемственной связи с его девятью предшественниками. Уже три четверти столетия были пройдены историком, пером и словом которого более 30 лет возбуждалось и поддерживалось внимание русского читающего общества и учащегося юношества к своему прошлому. Тогда уже привыкали думать: еще несколько лет, еще немного усилий неутомимого труда, и этот век, русский XVIII век, столь важный в судьбах нашего отечества, исполненный столь громких дел, вызвавший столько шумных и разноречивых толков своими грехами и успехами, наконец предстанет перед читателем в цельном научном изображении. В XIII томе "Истории России", где изложены царствование Федора Алексеевича и следовавшая за смертью этого царя московская Смута 1682 г., автор поставил рядом с общим заглавием своего труда другое, частное, повторенное и в дальнейших пяти томах до смерти Петра Великого: "История России в эпоху преобразования". Большую половину XIII тома занимает предпосланная царствованию Федора вводная глава, в которой за общим обзором хода древней русской истории следует превосходное изображение состояния России перед эпохою преобразования. Таким образом, на 1676 г., когда началось царствование Федора, сам историк провел раздельную черту между древней и новой Россией. Этот XIII том появился в 1863 г. Семнадцать лет писал Соловьев новую русскую историю. Быстро развившаяся болезнь остановила работу, которая по возрасту автора могла бы продолжаться еще немало лет. Неоконченный XXIX том, изданный по смерти историка в 1879 г., доводит обзор внешней политики до 1774 г., когда был заключен мир с Турцией в Кучук-Кайнарджи, а в описании внутреннего состояния России прерывается на делах 1772 г., перед самым мятежом Пугачева, казнью которого (в январе 1775 г.) предположено было закончить этот том. Соловьев признавался, что не рассчитывает вести свой труд дальше царствования Екатерины II. Рассказ о нем начат в XXV томе. Если первые 12 лет деятельности этой императрицы потребовали пяти томов, то на остальные 22 года необходимо было не менее шести. И если бы плану историка суждено было осуществиться, читатель получил бы громадный исторический труд в 35 томах, из коих 23 были бы посвящены изображению всех 120 лет нашей новой истории с последней четверти XVII до последних лет XVIII в. Так "История России", по замыслу автора, -- собственно история новой России, подготовляемой к преобразованию, преобразуемой и преобразованной, и первые 12 томов труда -- только пространное введение в это обширное повествование о петровской реформе. Дело биографии рассказать о редко удающемся совмещении в одном лице качеств, которым удивлялись в Соловьеве, такой научной подготовки, широты исторического взгляда, любви и способности к непрерывной умственной работе, уменья беречь время, силы воли, наконец, такого запаса физических сил, личных условий, встреча которых сделала возможным создание "Истории России". Оглядываясь на этот труд на расстоянии 25 лет от минуты, навсегда его прервавшей, невольно останавливаешься мыслью на его отношении к своему времени, спрашиваешь себя, что он давал своему времени и что воспринимал от него. Это довольно сложный вопрос, относящийся к истории нашего общества, просвещения, нашего общественного самосознания. Было бы опрометчиво входить в разбор такого вопроса в воспоминании по случаю; но позволительно сделать некоторые сопоставления. Первые томы "Истории России" появлялись в то время, когда в русском литературном мире, не в литературе и не в обществе, а именно в кругу людей, близко стоявших к литературе, но в ней вполне не высказывавшихся, боролись два взгляда на наш XVIII век, собственно на петровскую реформу, наполнявшую его собой и своими разносторонними последствиями. Это очень известные взгляды сороковых и пятидесятых годов прошлого столетия. Люди, смотревшие одним из этих взглядов, видели в реформе Петра пробуждение России, поднятой на ноги толчком могучей руки преобразователя, который, призвав на помощь средства западноевропейской цивилизации, вывел Россию из ее векового культурного застоя и бессильного одиночества и заставил развивать свои мощные, но дремавшие силы в общечеловеческой жизни, в прямом общении с образованным европейским миром. Другие находили, что в последовательном и самобытном движении нашей народной жизни реформа Петра произвела насильственный перерыв, сбивший ее с прямой исторической дороги в чужую сторону, убивший зачатки ее самобытного развития чуждыми формами и началами, навязанными ей гениальным капризом. Смотря на дело с противоположных точек зрения, пользуясь для наглядного выражения своих взглядов образами, взятыми из различных порядков явлений, обе стороны сходились в одном основном положении: обе признавали, что реформа Петра была глубоким переворотом в нашей жизни, изменившим русское общество сверху донизу, до самых его корней и основ; только одна сторона считала этот переворот великой заслугой Петра перед человечеством, а другая -- великим несчастьем для России. Читающее русское общество относилось к борьбе обеих сторон не безучастно, но довольно эклектично, выбирая из боровшихся мнений, что кому нравилось, охотно слушало речи одних о самобытном развитии скрытых сил народного духа, одобряло и суждения других о приобщении к жизни культурного человечества. Притом новое время наступало, принося новые потребности и заботы, поворачивая прошедшее другими сторонами, с которых не смотрели на него ветераны обоих лагерей, возбуждая вопросы, не входившие в программу старого спора о древней и новой России. Начиналась генеральная переверстка мнений и интересов, предвиделся общий пересмотр застоявшихся отношений. Среди деловых людей крепла мысль, что все равно, пошла ли русская жизнь с начала XVIII в. прямой или кривой дорогой, что это вопрос академический: существенно важно лишь то, что полтораста лет спустя она шла очень вяло, нуждалась в обновлении и поощрении. Умы стали практичнее относиться к вопросу о месторождении форм и начал жизни; многие становились на ту точку зрения, что пусть известные формы и начала и не совсем самородны по происхождению, лишь бы они вызвали к действию дремлющие или опустившиеся народные силы, помогли справедливо развязать запутавшиеся узлы общественных отношений. Во всяком случае можно безобидно сказать, что в начале шестидесятых годов прошлого столетия в нашем обществе не существовало прочно установившегося, господствующего взгляда на ход и значение нашей истории в последние полтора века. В это время, в пору сильнейшего общественного возбуждения и самых напряженных ожиданий, в самый разгар величайших реформ, когда-либо испытанных одним поколением, в год издания Положения о земских учреждениях и Судебных уставов 20 ноября, Соловьев издал XIV том своей "Истории России", в котором начал рассказ о царствовании Петра после падения царевны Софьи и описал первые годы XVIII в. Казалось, редко работа историка так совпадала с текущими делами его времени, так прямо шла навстречу нуждам и запросам современников. Соловьеву пришлось описывать один из крутых и глубоких переломов русской жизни в те именно годы, когда русское общество переживало другой такой же перелом, даже еще более крутой и глубокий во многих отношениях. И, однако, то время нельзя признать особенно благоприятным для развития в обществе интереса к отечественной истории. Общий подъем настроения, конечно, давал историку много сильных возбуждений, много наблюдений, пригодных для исторического изучения, а начавшаяся многосторонняя перестройка быта располагала к историческим справкам, задавала вопросы, усиленно побуждавшие искать указаний в опыте прошедшего. Это сказалось в сильном оживлении русской исторической литературы, в появлении ряда монографий, имевших прямую связь с текущими вопросами, с готовившимися или совершавшимися переменами в положении крестьян, в судоустройстве и местном управлении. Но самому обществу было, по-видимому, не до опытов прошедшего: внимание всех было слишком поглощено важностью настоящего и надеждами на ближайшее будущее. При первых успехах преобразовательного движения в обществе возобладало немного благодушное настроение, покоившееся на уверенности, что дело решено бесповоротно и пойдет само собой, лишь бы не мешали его естественному ходу, силе вещей. При таком настроении не любят оглядываться. Чего можно искать в темном прошедшем, когда в приближавшейся дали виднелось такое светлое будущее? При виде желанного берега охотнее считают, сколько узлов осталось сделать, чем сколько сделано. Оптимизм так же мало расположен к историческому размышлению, как и фатализм. И дела пошли своим естественным ходом: порывы сменялись колебаниями, уверенность уступала место унынию. Стороннему наблюдателю Россия представлялась большим кораблем, который несется на всех парусах, но без карт и компаса. От появления случайностей, недостаточно предусмотренных, от преемственной смены подъемов и понижений духа в общественном сознании, наконец, отложилось одно несколько выяснившееся историческое представление, что русская жизнь безвозвратно сошла со своих прежних основ и пробует стать на новые. Тогда русская история опять разделилась на две неравные половины: дореформенную и реформированную, как прежде делилась она на допетровскую и петровскую, или древнюю и новую. Решив, что Россия сошла со старых основ своей жизни, в обществе по этому решению настроили свое историческое мышление. Так явилась новая опора для равнодушия к отечественному прошлому. Еще недавно думали: зачем оглядываться назад, когда впереди так много дела и так светло? Теперь стали думать: чему может научить нас наше прошлое, когда мы порвали с ним всякие связи, когда наша жизнь бесповоротно перешла на новые основы? Но при этом был допущен один немаловажный недосмотр. Любуясь, как реформа преображала русскую старину, не доглядели, как русская старина преображала реформу. Эту встречную работу прошлого замечали, негодовали на нее, но ее недостаточно строго учитывали, считали только временным неудобством или следствием несовершенства человеческой природы. Скорбели, видя, как исполнительные органы, подобно старым дьякам московских приказов, клавшим в долгий ящик указы самого царя Алексея Михайловича, замедляли исполнение или изменяли смысл и направление актов верховной власти, внушенных доверием к разуму и нравственному чувству народа. Негодовали на консервативную пугливость людей, которые в неосторожной вспышке незрелой политической мысли или в мужественном презрении противозаконных, но обычных околичностей видели подкоп под вековые основы государственного порядка и испуганно обращались по принадлежности со стереотипным предостережением, caveant consules, а это значило в переводе, чтобы опасность была предотвращена соответственным испугу градусом восточной долготы. Образованные и состоятельные классы, обязанные показать своим поведением, как следует переходить со старых основ жизни на новые, выставляли из своей среды деятелей, являвшихся в уголовных отделениях новообразованных окружных судов печально-убедительными показателями уровня, на каком покоились их нравы. При таких примерах слишком взыскательное отношение к тому, как только что вышедшие на волю крестьяне понимали и практиковали дарованное им сословное самоуправление, было бы общественной несправедливостью. При своей замкнутой жизни и строго размеренной работе Соловьев внимательно и чутко следил за важными событиями того тревожного времени, волнуясь и негодуя на все, что мешало успехам преобразовательного движения. В журнальных статьях он по временам отзывался на текущие вопросы, занимавшие русское общество. Достаточно вспомнить хотя бы его "Исторические письма" 1858 г., начинающиеся указанием на то, как много жизнь требует от науки, как много объяснений требует настоящее от прошедшего. Здесь же он высказал и свой взгляд на отношение науки к жизни, "Жизнь, -- писал он, -- имеет полное право предлагать вопросы науке; наука имеет обязанность отвечать на вопросы жизни; но польза от этого решения для жизни будет только тогда, когда, во-первых, жизнь не будет торопить науку решить дело как можно скорее, ибо у науки сборы долгие, и беда, если она ускорит эти сборы, и, во-вторых, когда жизнь не будет навязывать науке решение вопроса, заранее уже составленное вследствие господства того или другого взгляда; жизнь своими движениями и требованиями должна возбуждать науку, но не должна учить науку, а должна учиться у нее". Все знали, что историк -- сторонник одного из указанных выше взглядов, что он даже один из самых убежденных и сильных его защитников в нашей исторической литературе. Но с каждым дальнейшим томом читателю становилось все яснее, что изображение реформы делается не под исключительным углом зрения, какой установлен был взглядом его стороны, что, не изменяя основным ее воззрениям, он значительно преломляет их, исправляя и углубляя привычные суждения. В пяти томах, посвященных собственно деятельности Петра, и потом во всех дальнейших читатель встречает полное изображение реформы с многообразными последствиями и связями, какие соединяли с ней все явления нашей внешней и внутренней жизни как при самом преобразователе, так и при его преемниках и преемницах до последней четверти того века -- и все это на основании изучения обширнейшего, большею частью нетронутого исторического материала, изучения, какого не предпринимал еще ни один русский ученый до Соловьева. Историк остался верен благоговейному удивлению перед деяниями Петра, который в его повествовании вырастает в величавый, колоссальный образ, во всю свою историческую величину. Но история не превращалась в эпос: самый процесс реформы при Петре и после него описан удивительно просто или, как говорится, объективно, со всеми колебаниями и ошибками, с намеренными и нечаянными уклонениями в сторону и с тревожными, как бы инстинктивными поворотами на прежний путь. Читатель, переживший реформы императора Александра II, мог по книге Соловьева с большим для себя назиданием наблюдать, во что обходился, каких усилий и жертв стоил Петру каждый успех в общем улучшении народной жизни, как при каждом шаге могучего двигателя старина силилась отбросить его назад, как, по печально удачному выражению Посошкова, "наш монарх на гору сам-десять тянет, а под горы миллионы тянут", -- короче, сколько условности, метафоры в наших словах, когда мы, из своей обобщающей дали оглядываясь на прошлое, говорим о переходах народной жизни со старых основ на новые. Но самое сильное и поучительное впечатление, какое выносил из книги читатель, заключалось во взгляде на происхождение реформы, на ее отношение к древней Руси. "Никогда, -- писал историк в заключительной оценке деятельности Петра, -- ни один народ не совершал такого подвига, какой был совершен русским народом в первую четверть XVIII века". "История ни одного народа не представляет нам такого великого, многостороннего преобразования, сопровождавшегося такими великими последствиями как для внутренней жизни народа, так и для его значения в общей жизни народов, во всемирной истории". И рядом с этим читаем суждение о реформе Петра как о перевороте, необходимо вытекшем со всеми своими последствиями из условий предшествовавшего положения русского народа, что деятельность Петра была подготовлена всей предшествовавшей историей, необходимо из нее вытекала, требовалась народом. Итак, ни личного произвола, ни насильственного, хотя бы творческого перерыва в естественном движении народной жизни, ничего чудесного не понадобилось для научного объяснения единственного в своем роде исторического дела, совершенного "величайшим из исторических деятелей", как назвал Соловьев Петра I: достаточно было простой мысли, что народная жизнь никогда не порывает со своим прошедшим, что такой разрыв -- только новая метафора. В повествовании о времени, следовавшем за смертью Петра, по мере того как оскудевал запас подготовительных трудов в русской исторической литературе и историк оставался один перед громадным сырым материалом, перед мемуарами, журналами Сената, бумагами Государственного совета, делами польскими, шведскими, турецкими, австрийскими и т. д., "История России" все более переходила к летописному, погодному порядку изложения, изредка прерываемому главами о внутреннем состоянии России с очерками просвещения за известный ряд лет. Но мысль о реформе как связующая основа в ткани проходит в повествовании из года в год из тома в том. Читая эти 11 томов, иногда как будто забываешь, что постепенно удаляешься от времени Петра. Меняются лица и обстановка, а преобразователь как будто продолжает жить, наблюдает за своими преемниками и преемницами, одобряет или порицает их деятельность: так живо чувствуется действие его идей и начинаний, либо непонимание тех и других в мерах и намерениях его продолжателей и так часто напоминает об этом сам историк, для которого реформа Петра -- неизменный критерий при оценке всех развивающихся из нее или после нее явлений. Так читатель приближается к концу третьей четверти века, и тут прерывается рассказ, покидая его накануне пугачевщины, перед эпохой усиленной внутренней деятельности правительства, перед обществом, которому этот мятеж впервые так ярко и так грозно осветил его положение. Но было бы в высшей степени желательно, чтобы именно эту эпоху, конец века, изобразил историк, описавший его начало и продолжение. То было время житейской проверки того, чем жило русское общество дотоле; тогда и в самом обществе появляются первые попытки спокойно, без вражды и без обожания взглянуть на дело Петра. С наступлением нового века возникнут такие внутренние потребности, придут такие сторонние влияния, которые поставят правительству и обществу задачи, не стоявшие перед Петром. Но до той поры дела бежали, еще движимые толчком, полученным от Петра. Оставалось подвести итоги, подсчитать результаты и объяснить неожиданности. Один из питомцев Петра выразился о преобразователе: "На что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут". Но к исходу века откуда-то почерпались дела, не сродные сему источнику. Петр ограничил пытку, и если сражение при Лесной, где преобразованная русская армия в 1708 г. впервые победила шведов, не имея численного превосходства, было, говоря словами Петра, "первой солдатской пробой" его дела, то распространение телесных наказаний на привилегированные сословия три четверти века спустя после указа о пытке можно признать последней законодательной пробой того же дела, только С другой стороны. Одна из любопытнейших частей нашей истории -- судьба петровских преобразований после преобразователя -- осталась недосказанной в книге Соловьева. Долгим трудом воспроизведенное, глубоко продуманное историческое строение силлогизма русской жизни в продолжение столетия роковым образом перервалось перед моментом, которого читатель давно ждал с напряженным вниманием, -- перед завершительным итак. Этот перерыв оставил и, может быть, надолго в научной полутьме наш XVIII век, Вот чего жаль и вот в чем потеря. Никто ближе Соловьева не стоял к источникам истории этого века, никто глубже его не проникал в наиболее сокрытые ее течения; ничье суждение не помогло бы больше успешному разрешению трудных вопросов, какие она ставит. Об историческом труде Карамзина Соловьев писал, что остановка его на Смутном времени, отсутствие подробной истории XVII в., этого моста между древней и новой Россией, надолго должны были способствовать распространению мнения, что новая русская история есть следствие произвольного уклонения от прежнего правильного пути. Соловьев перекинул этот мост, восстановил историческую связь между древней и новой Россией, разрушил предрассудок о произвольном уклонении; но и у него остался недостроенным путь между началом и концом XVIII в. Отсюда ряд недоумений. Век, начавшийся усиленными правительственными заботами о народном просвещении, заведением русской книгопечатни за границей, завершился закрытием частных типографий в самой России. Правнук преобразователя, впервые заговорившего об отечестве в высоком народно-нравственном, а не в узком местническом смысле этого слова, о служении отечеству как о долге всех и каждого, запретил употребление самого этого слова. Если никогда ни один народ не совершал такого подвига, какой был совершен русским народом в первой четверти XVIII в., то редко когда идея исторической закономерности подвергалась такому искушению, как в последней его четверти. Повторю: в двадцать пятую годовщину смерти Соловьева, вспоминая, что сделала эта трудовая жизнь для русского исторического сознания, сожалеешь невольно о том, что смерть помешала ей сделать.

КОММЕНТАРИИ

Восьмой том "Сочинений" В. О. Ключевского содержит статья и речи, написанные им в 1890--1905 гг. Это было время распространения марксизма в России, ознаменованное появлением гениальных трудов В. И. Ленина, которые представляли собою новый этап в развитии исторического материализма, давали ключ к пониманию основных моментов русского исторического процесса. Буржуазная наука в период империализма переживала состояние кризиса, который отразился и на творчестве В. О. Ключевского Он постепенно отходит от позиций буржуазного экономизма воскрешая некоторые уже безнадежно устаревшие построения более официальной историографии. Том открывается большим исследованием "Состав представительства на земских соборах древней Руси" (1890--1892 гг.) Эта работа Ключевского долгое время являлась крупнейшим обобщающим трудом но истории соборов XVI в. Широкое привлечение источников, источниковедческий анализ, прекрасная осведомленность в истории государственных учреждений, яркость изложения конкретного материала отличают статью Ключевского, которая оказала заметное влияние на последующую историографию вопроса Вместе с тем работа В. О. Ключевского свидетельствовала о том, что историк в ряде общих вопросов истории России XVI в возвращался назад, к представлениям "государственной" школы Не случайно и сам его труд был посвящен виднейшему представителю этой школы Б. Н. Чичерину. Свое исследование Ключевский начинает с резкого противопоставления земских соборов сословно-представительным учреждениям Запада, вступая тем самым в полемику с В. Н. Латкиным и другими учеными, говорившими о чертах сходства между этими учреждениями. "На земских соборах, -- пишет Ключевский, -- не бывало и помину о политических правах, еще менее допускалось их вмешательство в государственное управление, характер их всегда оставался чисто совещательным; созывались они, когда находило то нужным правительство; на них не видим ни инструкций данных представителям от избирателей, ни обширного изложения общественных нужд, ни той законодательной деятельности, которой отличались западные представительные собрания... Вообще земские соборы являются крайне скудными и бесцветными даже в сравнении с французскими генеральными штатами, которые из западноевропейских представительных учреждений имели наименьшую силу" {См. выше, стр. 9.}. Вслед за Б. Н. Чичериным В. О. Ключевский связывал происхождение земских соборов не с социально-экономической жизнью общества, ростом дворянства и городов, заявлявших свои политические требования, а с нуждами государства. Соборное представительство, по мнению Ключевского, "выросло из начала государственной ответственности, положенного в основание сложного здания местного управления" {Там же, стр. 104 (ср. стр. 101--102).}. Развивая свою антитезу России Западу, Ключевский писал, что "земское представительство возникло у нас из потребностей государства, а не из усилий общества, явилось по призыву правительства, а не выработалось из жизни народа, наложено было на государственный порядок действием сверху, механически, а не выросло органически, как плод внутреннего развития общества" {См. там же, стр. 71.}. Земский собор, -- резюмировал Ключевский, -- "родился не из политической борьбы, а из административной нужды" {Там же, стр. 110.}. Работа В. О. Ключевского писалась в обстановке политической реакции, в годы осуществления земской контрреформы 1890 г., которая фактически упраздняла даже элементы самостоятельности земских учреждений, подчинив их правительственным чиновникам. В таких условиях работа Ключевского, утверждавшего решающую роль государства в создании земских соборов, приобретала особый политический смысл, ибо она как бы исторически обосновывала незыблемость существовавших порядков. Не обострение классовой борьбы, не усиление дворянства и рост городов, оказывается, породили земские соборы, а всего лишь "административная нужда". Эта общая концепция В. О. Ключевского проводилась им и при конкретном разборе сведений о земских соборах 1550, 1566 и 1598 гг. Так, говоря о соборе 1566 г., Ключевский считает, что он был "совещанием правительства со своими собственными агентами" {Там же, стр. 49.}. Таким образом, Ключевский замаскированно становился на позиции тех, кто доказывал, что Россия никогда не имела представительных учреждений. Впрочем, Ключевский уже отмечал присутствие на соборе 1598 г. выборных представителей местных дворянских обществ {Там же, стр. 64--66.}. Концепция Ключевского вызвала возражение еще при его жизни. С. Авалиани в особом исследовании о земских соборах опроверг многие его тезисы. Советская историческая наука продвинула вперед дело изучения земских соборов XVI в. С. В. Юшков отмечал, что земские соборы XVI--XVII вв. являлись сословно-представительными учреждениями {См. С. В. Юшков, К вопросу о сословно-представительной монархии в России, "Советское государство и право", 1950, No 10, стр. 40 и след.}, игравшими видную роль в политической жизни Русского государства. M. H. Тихомиров отметил и то, что сведения В. О. Ключевского о действительно состоявшихся земских соборах XVI в. очень неполны {См. М . Н. Тихомиров, Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в., "Вопросы истории". 1958, No 5, стр. 2--22.}. Это подтвердилось новыми находками материалов о соборных заседаниях 1549, 1575, 1580 гг. и др., которые не были известны Ключевскому {См. С. О. Шмидт, Продолжение хронографа редакции 1512 г., "Исторический архив", т. VII, М.--Л. 1951, стр. 295. В. И. Корецкий. Земский собор 1575 г. и поставление Симеона Бекбулатовича "великим князем всея Руси", "Исторический архив", 1959, No 2, стр. 148--156. См. также В. Н. Автократов, Речь Ивана Грозного 1550 года как политический памфлет конца XVII века ("Труды Отдела древнерусской литературы", т. XI. М.--Л. 1955, стр. 255--259).}. Если общая концепция Ключевского о характере земских соборов в России XVI--XVII вв. даже для своего времени была шагом назад, то многие его конкретные наблюдения, несомненно, интересны. Мысль о связи "соборного представительства с устройством древнерусских земских миров и общественных классов" {См. выше, стр. 15.} заслуживает внимания. Ключевский показал, как дворянский участник соборных заседаний был по существу "естественным представителем на соборе уездной дворянской корпорации" {Там же, стр. 35.}. Исследование В. О. Ключевского о земских соборах в дальнейшем было широко использовано автором при подготовке к печати окончательного варианта "Курса русской истории" {См. В. О. Ключевский, Сочинения, т. II, М. 1957, стр. 373--398; т. III, М. 1957, стр. 289--291, 300--318.}. В статье "Петр Великий среди своих сотрудников" В. О. Ключевский, очерчивая яркий образ этого деятеля XVIII в., стремился показать, что Петр I будто бы в своей деятельности как правитель проявил новые черты: "это -- неослабное чувство долга и вечно напряженная мысль об общем благе отечества, в служении которому и состоит этот долг" {См. выше, стр. 315.}. Установление самодержавия в России, конечно, привело к некоторому изменению в формулировках идеологического оправдания самодержавия; в частности, понятие "общего блага", столь характерное для "просвещенного абсолютизма", проповедовалось не одними российскими самодержцами. Однако под этим "общим благом" понимались узкие классовые интересы, в первую очередь дворянства. Личные высокие качества Петра I вызвали стремление дворянской и буржуазной историографии резко противопоставлять деятельность Петра I его предшественникам. Не избежал этого и В. О. Ключевский, нарисовавший явно идеалистический образ царя, будто бы подчинявшего все свои помыслы служению государству. В восьмом томе впервые публикуется речь, произнесенная В. О. Ключевским на торжественном заседании в Московском университете 26 мая 1899 г., посвященном столетию со дня рождения А. С. Пушкина {См. статью "Памяти А. С. Пушкина", стр. 306--313.}. В ней В. О. Ключевский подчеркнул не только глубоко национальный характер творчества А. С. Пушкина, но и его значение в развитии мировой культуры, связывая деятельность гениального поэта с развитием русской культуры XVIII в. "Целый век нашей истории работал, -- пишет Ключевский, -- чтобы сделать русскую жизнь способной к такому проявлению русского художественного гения" {Там же, стр. 309.}. И в своей речи В. О. Ключевский вновь особенно подчеркивает то, что толчок к развитию русской культуры целиком и полностью принадлежал инициативе одного лица -- Петра I, который своими реформами, всей своей государственной деятельностью добился того, что Россия впервые почувствовала "свою столь нежданно и быстро создавшуюся международную и политическую мощь". Россия будто бы откликнулась на "призыв, раздавшийся с престола", и выдвинула таких деятелей культуры, как М. В. Ломоносов и А. С. Пушкин {См. выше, стр. 307, 308.}. Исследования, посвященные культуре XVIII в., занимают у В. О. Ключевского специальный раздел в его научном творчестве. Среди них прежде всего выделяются две статьи, посвященные крупному дворянскому историку XVIII в. -- И. Н. Болтину. В них Ключевский пытается проследить последовательное развитие русской исторической науки, начиная с первой половины XVIII в. Продолжая начатые С. М. Соловьевым исследования о научной деятельности Болтина, Ключевский верно отметил роль последнего в развитии русского исторического знания, стремление Болтина отразить своеобразие русской истории одновременно с применением сравнительного метода при рассмотрении истории России и истории Западной Европы. "Его патриотическая оборона русской жизни превращалась в спокойной сравнительное изучение русской истории, а такое изучение побуждало искать законов местной народной истории и тем приучало понимать закономерность общего исторического процесса" {Там же, стр. 156.}, -- в таких словах писал В. О. Ключевский о И. Н. Болтине. Необходимо отметить, что В. О. Ключевский идеализировал взгляды И. Н. Болтина, совершенно опуская из вида его апологетику самодержавного строя России. В другой работе, посвященной истории XVIII в., -- "Недоросль Фонвизина" -- В. О. Ключевский основное внимание уделил уровню образования в среде дворянского общества того времени, используя в качестве примера собирательные образы комедии Д. И. Фонвизина. В этом произведении В. О. Ключевский справедливо увидел прекрасный источник по истории XVIII в. Верно признавая комедию бесподобным зеркалом русской действительности, В. О. Ключевский отметил, что духовные запросы в среде дворянского общества находились на крайне низком уровне и идеи просвещения очень туго усваивались им. Ключевский пытался объяснить это обстоятельство слабостью общественного сознания в среде дворянства, его нежеланием откликаться на предначертания правительства, направленные к тому, чтобы дворянство на себе самом показало "другим классам общества, какие средства дает для общежития образование, когда становится такой же потребностью в духовном обиходе, какую составляет питание в обиходе физическом" {Там же, стр. 285.}. Давая яркие картины дворянского воспитания XVIII в., Ключевский тем не менее не захотел разобраться в том, что вся система образования XVIII в., как и позднее, строилась в царской России на сугубо классовой основе. Молодое поколение дворянства получало воспитание в направлении, отвечающем нуждам своего класса, но отнюдь не "общественного сознания". В явной связи с этюдом о "Недоросле" находится и статья Ключевского "Воспоминание о Н. И. Новикове и его времени". Следуя установившемуся в буржуазной историографии взгляду на Н. И. Новикова как книгоиздателя, Ключевский связывал эту сторону деятельности Новикова с состоянием просвещения в России во второй половине XVIII в. В. О. Ключевский видел в Новикове редкий тип передового русского дворянина, посвятившего свой организаторский талант распространению в России просвещения путем издания сатирических журналов и книгоиздательства {См. выше, стр. 249, 251.}. Однако Ключевский оставил в стороне деятельность Новикова как русского просветителя XVIII в., вовсе не ограничивавшегося только книгоиздательской деятельностью. Ведь Н. И. Новикову принадлежал целый ряд полемических статей и философских произведений, в которых была заложена прежде всего антикрепостническая, антидворянская идея. Ряд статей и этюдов В. О. Ключевский посвятил деятелям культуры и науки XIX в. Среди них -- воспоминания об его учителях по Московскому университету С. М. Соловьеве и Ф. И. Буслаеве, статьи и наброски, посвященные Т. Н. Грановскому, М. Ю. Лермонтову, А. С. Пушкину и др. В. О. Ключевский в публикуемых в настоящем томе воспоминаниях о С. М. Соловьеве характеризует своего учителя как выдающегося педагога, уделявшего много внимания университетскому преподаванию. Большой интерес представляет высказывание Ключевского о замысле основного труда С. М. Соловьева -- "История России с древнейших времен". Ключевский считал, что основная идея Соловьева заключалась в том, чтобы написать историю России за "120 лет нашей новой истории с последней четверти XVII до последних лет XVIII в." Первые 12 томов труда -- "только пространное введение в это обширное повествование о петровской реформе" {Там же, стр. 359.}. Ключевский очень сожалел, что Соловьев не успел завершить работы над своим трудом и не показал путь, пройденный Россией "между началом и концом XVIII в." {Там же, стр. 367.} Пробел в монографическом изучении России XVIII в. В. О. Ключевский пытался в какой-то мере завершить сам, сделав это в IV и V частях своего "Курса русской истории". Для характеристики взглядов Ключевского на историю России XVIII в. важно отметить, что в данное вопросе он существенно отошел от точки зрения Соловьева. Говоря о дальнейшей судьбе реформ Петра I (после его смерти и до 1770-х годов), как это показано в "Истории России" Соловьева, Ключевский писал: "...мысль о реформе, как связующая основа в ткани, проходит в повествовании из года в год, из тома в том. Читая эти 11 томов, иногда как будто забываешь, что постепенно удаляешься от времени Петра" {Там же, стр. 365--366.}. Действительно, С. М. Соловьев видел в буржуазных реформах 60-х годов непосредственное продолжение и развитие реформ Петра I, против чего уже возражали В. Г. Белинский и другие революционные демократы {См. "Очерки истории исторической науки в СССР", т. I, M. 1955, стр. 358.}. В. О. Ключевский в своем "Курсе русской истории", пытаясь проследить судьбы реформ Петра I после его смерти, видел в "начале дворяновластия", реакцию против этих реформ {Об этом cм. В. О. Ключевский, Сочинения, т. IV, М. 1958, стр. 345.}, считал, что "редко когда идея исторической закономерности подвергалась такому искушению, как в последней его четверти" (XVIII в.) {См. выше, стр. 367.}. В. О. Ключевский не связывал установление "дворяновлаетия" в России с развитием феодализма, хотя уже в работе о земских соборах сам же показал, что дворянство делается силой задолго до XVIII в. Но, несмотря на отрицание классовой основы самодержавия, стремление В. О. Ключевского уловить новые явления в историческом развитии России XVIII в. сохраняет историографический интерес. Воспоминания В. О. Ключевского о знаменитом русском филологе Ф. И. Буслаеве, под руководством которого он занимался 6 Московском университете, просто и вместе с тем очень четко вскрывают значение Буслаева как крупнейшего ученого, поставившего в неразрывную связь развитие письменности и литературы на Руси с языком народа, с памятниками народного творчества. "Так рост языка приводился в органическую связь с развитием народного быта, а письменная литература -- в генетическую зависимость от устной народной словесности", -- писал Ключевский в своих набросках к статье о Ф. И. Буслаеве {См. ниже, стр. 475.}. Статья о Т. Н. Грановском, написанная Ключевским к пятидесятилетию со дня его смерти, в момент подъема революции 1905 г., отражала скорее политические взгляды автора, нежели оценку научной деятельности Т. Н. Грановского. В. О. Ключевский, близкий в то время к партии кадетов, противопоставлял в этой статье преобразовательную деятельность Петра I деятельности самодержцев России вплоть до конца XIX в., которые "обманули надежды" людей "меры и порядка" {См. выше, стр. 394, 395.}. Наконец, в статье "Грусть" В. О. Ключевский попытался в плане излюбленного им психологического анализа рассмотреть творчество М. Ю. Лермонтова. Он верно связал противоречивость творчества Лермонтова с условиями дворянского быта и среды, вызывавшими у поэта горькую досаду и чувство ненависти и презрения к окружавшему его обществу. Но далее В. О. Ключевский, игнорировавший развитие демократической направленности общественной мысли, пытался доказать, что М. Ю. Лермонтов превратился в "певца личной грусти", сугубого индивидуалиста, в конце своего короткого жизненного пути подошедшего к примирению с "грустной действительностью", проникнутого христианским чувством смирения {См. там же, стр. 113, 120, 124, 128, 131, 132.}. Это мнение резко противоречит тому огромному общественно-политическому звучанию, какое в действительности имели произведения великого русского поэта. Большой интерес представляют публикуемые в настоящем томе обстоятельные отзывы В. О. Ключевского на исследования П. Н. Милюкова, Н. Д. Чечулина и Н. А. Рожкова. Несмотря на то что в 1890--1900 гг. В. О. Ключевский не создал ни одной монографической работы, посвященной социальным или экономическим вопросам истории России, он продолжал интересоваться этими вопросами и в своих отзывах выдвигал интересные положения, не утерявшие своего значения до настоящего времени и важные для освещения его личных взглядов. В трактовке реформ Петра I, их причин и характера осуществления, В. О. Ключевский был близок к взглядам П. Н. Милюкова, которые тот высказал в исследовании -- "Государственное хозяйство России в первую четверть XVIII в. и реформы Петра I". И сам Ключевский в своем "Курсе русской истории" {В. О. Ключевский, Сочинения, т. IV, стр. 360, 361.} смотрел на совершавшиеся изменения в социально-экономической жизни страны в начале XVIII столетия главным образом сквозь призму правительственных преобразований. Тем не менее и Ключевский вынужден был признать крайний схематизм построений Милюкова, ядовито отметив, что многие выводы последнего получились в результате излишнего доверия к денежным документам XVIII в. В. О. Ключевский ставил государственные преобразования во взаимосвязь с состоянием народного хозяйства, упрекая Милюкова в том, что тот "в своем исследовании строго держится в кругу явлений государственного хозяйства, в трафарете финансовой росписи;.. а такую близкую к государственному хозяйству область, как хозяйство народное, оставляет в тени" {См. выше, стр. 182.}. В отзыве на исследование Н. Д. Чечулина "Города Московского государства в XVI в." Ключевский, давая целый ряд интересных соображений о критике писцовых книг как основного вида источников, использованных Чечулиным, высказывал ценные соображения относительно значения городов "как факторов общественной жизни". Так, В. О. Ключевский пишет о необходимости изучения состава городского населения в тесной связи с уездным, требует прежде всего учитывать посадское население в городах, а также не обходить молчанием иных поселений, "не носивших звания городов, но с посадским характером" {Там же, стр. 201--203.}. В том же плане В. О. Ключевский построил свой отзыв о другом труде социально-экономического характера -- "Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в." Н. А. Рожкова. В своем отзыве р. О. Ключевский ставил в большую заслугу автору постановку вопроса о сельскохозяйственном кризисе во второй половине XVI в. Однако Ключевский не соглашался с мнением Рожкова, что этот кризис был вызван системой землевладения и хозяйства, ростом поместного и крупного монастырского земледелия. Он считал нужным ставить вопрос более широко: "Условия, создавшие этот кризис, не ограничивались сферой сельского хозяйства, произвели общий и один из самых крутых переломов, когда-либо испытанных русским народным трудом, и когда вопрос будет обследован возможно разностороннее, тогда, может быть, и самый процесс получит иное освещение и иную оценку" {Там же, стр. 386.}. Следует отметить, что вопрос о причинах сельскохозяйственного кризиса второй половины XVI в. до настоящего времени не получил окончательного разрешения. В частности, причины этого кризиса по-разному объяснены в трудах Б. Д. Грекова и M. H. Тихомирова {О историографии вопроса см. Б. Д. Греков, Крестьяне на Руси, кн. 2, М. 1954, стр. 233--242.} Восьмой том "Сочинений" В. О. Ключевского завершается лекциями по русской историографии, читанными историком в конце 80-х -- начале 900-х годов в Московском университете. "Лекция" представляют собою основную часть специального курса, который читался Ключевским как непосредственное продолжение его курса по источниковедению {Курс лекций Ключевского по источниковедению см. в кн.: В. О. Ключевский, Сочинения, т. VI, М. 1959.}. Полностью сохранились и воспроизводятся в настоящем издании девять лекций по историографии XVIII в. Вводная лекция к курсу, разделы по историографии летописного периода, XVII в. и о В. Н. Татищеве сохранились только в набросках, которые в настоящем издании не публикуются. Курс лекций Ключевского находится в тесной связи с его исследованиями по историографии XVIII в., в частности со статьями о Н. И. Новикове и И. Н. Болтине. В курсе В. О. Ключевский широко использовал как труды самих историков XVIII в., так и специальные исследования С. М. Соловьева, Пекарского и др. Ему удалось дать ряд интересных характеристик русских и немецких ученых XVIII в., занимавшихся историей России. Вместе с тем "Лекции" не свободны от целого ряда серьезных недочетов. Односторонней являлась оценка историографического наследия М. В. Ломоносова, труды которого сыграли крупную роль в изучении древней русской истории, в борьбе, с норманистическими построениями Байера, и Миллера {См. Б. Д. Греков, Ломоносов-историк, "Историк-марксист", 1940, No 11, стр. 18--34; M. H. Тихомиров, Русская историография XVIII в., "Вопросы истории", 1948, No 2, стр. 94--99; "Очерки истории исторической науки в СССР", т. I, стр. 193--204.}. Вывод Ключевского о том, что "Древняя Российская история" Ломоносова не оказала большого влияния "на ход историографии" {См. выше, стр. 409.}, не соответствует действительному положению вещей. Тем не менее публикуемый курс В. О. Ключевского при всем его конспективном характере представляет научный интерес, как один из первых опытов освещения истории русской исторической науки XVIII в. Кроме издаваемых в "Сочинениях", а также опубликованных в других сборниках и журналах статей, рецензий и речей В. О. Ключевского, значительное число подобных материалов (большей частью незавершенных автором) сохранилось в рукописном виде {Основная их часть хранится в фонде Ключевского Рукописного собрания Института истории АН СССР, папка 25 (в дальнейшем при указании материалов, место хранения которых специально не оговаривается, следует иметь в виду, что они находятся в этой папке).}. К их числу относятся две студенческие работы Ключевского, написанные в 1862--1863 гг.: "Сочинения Дюрана, епископа Мендского о католическом богослужении" (2 п. л.) и "Сравнительный очерк народно-религиозных воззрений" (около 0,5 п. л.). Последняя работа, написанная в семинаре Ф. И. Буслаева, весьма интересна для изучения вопроса о формировании исторических взглядов Ключевского. Ключевский в ней подчеркивает, что человек "в естественном состоянии... находится под постоянным, неотразимым и непосредственным влиянием природы, которая могущественно действует на всю его жизнь" и, в частности, ее явления определяют "все содержание религиозных верований". Это утверждение вызвало возражения Буслаева, который на полях написал, что "главное -- в зависимости от условий и обычаев самой жизни народа". "Быт иногда сильнее природы оказывает действие на образование мифов, ибо через условия быта природа входит в мифологию". К 1865 г. относится незавершенная работа Ключевского "О церковных земельных имуществах в древней Руси" (около 2 п. л.). Этой теме позднее автор посвятил ряд работ и уделил значительное внимание в "Курсе русской истории". Очевидно, в связи с первоначальным планом изучения "житий святых" как источника по истории землевладения и хозяйства, в конце 60-х годов XIX в. написано Ключевским исследование об участии монастырей в колонизации Северо-Восточной Руси, также оставшееся незаконченным, но давшее позднее материал автору для "Курса". В 70-х годах XIX в. Ключевский пишет ряд рецензий на вышедшие тогда большие исторические труды. В "Заметках о ереси жидовствующих" (1870 г., около 1 п. л.), написанных в связи с выходом в свет "Истории русской церкви" Макария (т. VI), Ключевский говорит о необходимости изучать ересь как определенное движение, в глубине которого действовали "практические мотивы, направленные против всего строя русской церковной жизни XV в." {Подробнее об этих заметках см. в книге Н. А. Казаковой и Я. С. Лурье, "Антифеодальные еретические движения на Руси XIV -- начала XVI в.", М.-Л. 1955, стр. 7, 9.} Резкой критике подвергает он труды ученых-славянофилов и представителей официального направления. Им были написаны: в 1872 г. рецензия на книгу М. П. Погодина "Древняя русская история домонгольского ига", т. I--III (около 0,5 п. л.); рецензия на "Русскую историю", т. 1, К. Н. Бестужева-Рюмина (около 0,5 п. л.); в 1879 г. набросок рецензии на "Лекции по истории русского законодательства" И. Д. Беляева под заглавием "Русский историк-юрист недавнего прошлого" (Государственная библиотека им. В. И. Ленина [далее -- ГБЛ], папка 14, дело 16); наброски рецензии на книгу И. Е. Забелина "История русской жизни", т. II (ГБЛ, папка 12, дело 2, около 0,5 п. л.). К этого же рода полемическим материалам относится письмо (начало 70-х годов XIX в.)) в газету о роли Москвы в русской истории (0,4 п. л.). В этом письме Ключевский саркастически высмеивает славянофильское представление о том, что Москва была "городом нравственного мнения". В связи с выходом в свет в 1876 г. книг Д. Иловайского "Розыскания о начале Руси" и "История России", т. I, Ключевский начал полемическую статью по варяжскому вопросу, к которой он вернулся в 90-х годах XIX в. (0,75 п. л.). В этой работе Ключевский подвергает критике норманскую теорию Погодина и роксоаланскую гипотезу Иловайского, а в 90-х годах коснулся также возникновения "варяжского вопроса" в историографии XVIII в. Вероятно, в связи с работой над "Курсом русской истории" Ключевский написал в конце 70-х годов небольшой труд "О племенном составе славян восточных" (около 0,8 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 20), в котором исходил из тезиса С. М. Соловьева о том, что "История России есть история страны, которая колонизуется". От 80--90-х годов сохранился ряд отзывов Ключевского, в том числе на диссертации Н. Кедрова "Духовный регламент в связи с преобразовательной деятельностью Петра Великого" (1883, около 0,3 п. л.), В. Е. Якушкина "Очерки по истории русской поземельной политики в XVIII--XIX вв." (1890, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 18), М. К. Любавского "Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства" (1894, 0,2 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 27), А. Прозоровского "Сильвестр Медведев" (1897, 0,4 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 23), H. H. Фирсова "Русские торгово-промышленные компании в 1 половине XVIII ст." (1897, 0,1 п. л.). Все эти отзывы сохранились, как правило, не в законченном, а черновом виде. Тот же характер имеют и наброски речей, произнес сенных Ключевским в связи с юбилейными датами, похоронами и т. п., например речь памяти И. С. Аксакова (1886, 0,2 п. л.), речь при закрытии Высших женских курсов (1888, 0,1 п, л.), речь памяти А. Н. Оленина (1893, 0,25 п. л.; ГБЛ, папка 13, дело 14), наброски речи о деятельности Стефана Пермского (1896, 0,25 п. л.), памяти П. И. Шафарика (1896, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 2), памяти К. Н. Бестужева-Рюмина (1897, 0,2 п. л.; ГБЛ, папка 14, дело 6), памяти А. Н. Зерцалова (1897, 0,1 п. л.), памяти А. С. Павлова (1898; ГБЛ, папка 15, дело 4), речь на чествовании В. И. Герье (1898, 0,1 п. л.; ГБЛ, папка 15, дело 3), речь на столетнем юбилее Общества истории и древностей российских (1904, 0,7 п. л.), набросок речи, посвященной 150-летию Московского университета (1905, 0,1 п. л.). В фонде Ключевского в ГБЛ сохранились также рукописи неизданных статей и рецензий, а также ряда статей, опубликованных Ключевским, но не вошедших в настоящее издание: "Рукописная библиотека В. М. Ундольского" (1870; ГБЛ, папка 14), рецензия на Т. Ф. Бернгарди (1876, ГБЛ, папка 14, дело 12), копия отчета "Докторский диспут Субботина" (1874; ГБЛ, папка 14, дело 13), рецензия на книгу Д. Д. Солнцева (1876; ГБЛ, папка 14, дело 14), наброски статьи о Н. Гоголе (1892, 0,25 п. л.), "Новооткрытый памятник по истории раскола" (1896, 0,5 п. л.; ГБЛ, папка 13, дело 22), "О хлебной мере в древней Руси" (1884; ГБЛ, папка 13, дело 6), "Добрые люди Древней Руси" (1892; ГБЛ, папка 13, дело 12), "Значение Сергия Радонежского для истории русского народа и государства" (1892; ГБЛ, папка 15, дело 1), "Два воспитания" (1893; ГБЛ, папка 13, дело 13), "М. С. Корелин" (1899; ГБЛ, папка 14, дело 7), "Смена" (1899; ГБЛ, папка 14, дело 8), "О судебнике царя Федора" (1900; ГБЛ, папка 14, дело 9), отзывы на сочинения студентов Московской духовной академии и др. В Институте истории АН СССР хранятся материалы и дополнения Ключевского к книге П. Кирхмана "История общественного и частного быта", М. 1867 (папка 25); в папке 24 находятся рукописи и корректуры следующих опубликованных в разных изданиях работ Ключевского: "Докторский диспут г. Субботина" (1874), корректура статьи "Содействие церкви успехам русского гражданского права и порядка" (1888), наборный экземпляр статьи "Значение Сергия Радонежского для русского народа и государства" (1892), наброски речи, посвященной памяти Александра III (1894), наброски статьи "М. С. Корелин" (1899). При подготовке текста работ В. О. Ключевского и комментариев соблюдались правила, указанные в первом томе. Текст восьмого тома Сочинений В. О. Ключевского подготовили к печати и комментировали В. А. Александров и А. А. Зимин. В подготовке к печати текста лекций по русской историографии В. О. Ключевского и комментариев к ним принимала участие Р. А. Киреева. Том выходит под общим наблюдением академика M . H. Тихомирова.

ПАМЯТИ С. М. СОЛОВЬЕВА

Статья впервые напечатана в журнале "Научное слово", 1904, кн. 8, стр. 117--132; переиздана во втором сборнике статей В. О. Ключевского -- "Очерки и речи", М. 1913, стр. 35--36. В архиве В. О. Ключевского сохранилась наборная рукопись (автограф) (Рукописное собрание Института истории АН СССР, ф. Ключевского, дело 24). Раздел первый данной статьи представляет собой перепечатку некролога на смерть С. М. Соловьева, опубликованного В. О. Ключевским без подписи в "Критическом обозрении", 1879, No 20, стр. 37--40.

Введение

Заключение

Введение

Еще при жизни Василий Темный, желая гарантировать московский престол старшему сыну (великий князь хорошо помнил все, что пришлось пережить ему), сделал его соправителем. После смерти отца Иван III без всяких осложнений принял бразды правления Московским княжеством и твердо держал их 43 года. Продолжая политику своего деда и отца, Василий I (1389-1245), Василий II Темный (1425-1462), Иван III Великий (1462-1505), Василий III (1505 - 1533) в течении полутора веков преследовали с поразительной последовательностью одну и ту же цель; усиление своей власти. Расширение личной власти великого князя необходимо требовало расширения подвластной территории. Политика московских князей во многом закладывает основы московского царства. Василий Ключевский писал: "Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за существование на западе, юге и юго-востоке".

Целью данного исследования является рассмотрение мнений выдающихся историков XIX - начала ХХ веков по отношению к периоду становления Московского Царства, а точнее будет сказать, что нас интересует мнение В.О. Ключевского, С.Ф. Платонова и С.М. Соловьева о периоде правления Ивана III и Василия III.

При выполнении данной работы будут использованы труды выше перечисленных историков, а также и более поздние труды, относящиеся уже к советскому периоду исторической науки.

Большее внимание в данной работе мы уделим мнению В.О. Ключевского, труды которого, на мой взгляд, более объективны в рассматриваемом вопросе, чем труды других авторов того времени, а на основе его мнения попытаемся понять полную картину событий имевших место в период правление русских великих князей Ивана III и Василия III.

Работа реферативного характера не может претендовать на полномасштабное исследование, а следовательно мы остановимся только на некоторых аспектах трудов перечисленных выше авторов.

Глава 1. В.О. Ключевский, С.Ф. Платонов, С.М. Соловьев о Иване III (Великом)

Сейчас мы с точностью можем определить основные заслуги Ивана III перед становлением целостного государства: поход Иоанна III на Новгород (1471), брак Иоанна III с Софией Палеолог (1472); присоединение Новгорода к Москве (1478); свержение татарского ига (1480); присоединение Твери к Москве (1485); издание первого Судебника (1497), падение Золотой орды (1502); перемирие с Литвой (1503); осуждение ереси жидовствующих (1504). И это только самые основные его дела, следовательно такой правитель не мог не удостоиться внимания выдающихся историков России XIX века и каждый из них посчитал своим долгом разобраться в данном вопросе как можно тщательнее, насколько позволяли возможности в XIX веке.

Иван III, вступив на престол, не был единственным властителем Московского княжества, у него было 4 удельных князя-брата и двоюродный удельный дядя. Иначе говоря, в составе Великого княжества московского было пять формально независимых княжеств, отношения между которыми определялись договорами.

"Собирание" Москвы, неустанное расширение территории княжества было основой политики всех ее князей. Иван III продолжает дело предков.

Активно уничтожая уделы в пределах Московского княжества, Иван усердно раздвигает внешние границы Москвы. Используя силу, хитрость, матримониальные связи, Иван III приобретает Рязанское, Ярославское, Ростовское княжества.

Иван III вел внешнюю политику широким фронтом, действуя одновременно в разных направлениях. Покорение Новгорода имело важнейшее экономическое и стратегическое значение. Северные владения Новгорода, ставшие московскими, раздвигали московские пределы к Ледовитому океану, становилась плацдармом будущего продвижения в Сибирь и к Тихому океану. Особенно важным было политическое значение победоносных походов Ивана III. была ликвидирована система, чуждая московской концепции единой самодержавной власти. Социальные конфликты, раздиравшие Новгород, ставшие одной из причин его гибели, рассматриваются большинством русских историков как основательная причина поглощения Москвой древнерусской демократии, вольного города.

Новгород мешал Москве.

Новогородская политика Ивана III была неразрывно связана с отношениями Москвы с двумя главными противниками: Литва претендовала на роль опекуна Новгорода и заключила союз с Золотой ордой, нуждавшейся в литовской помощи для борьбы с московским князем. Союзник Литвы, золотоордынский хан Ахмет, облегчая положение Литвы, совершил поход против Ивана III в 1472 г. и ушел, не добившись своего, без битвы. Восемь лет спустя он отправился в новый поход. Летом 1480 г. на р. Угре, разграничивающей московские и литовские владения, встретились русские и татары. Они долго стояли на противоположных берегах реки и разошлись без боя. Союзником русского воинства были татары - отряды крымского хана Менгли-Гирея, с которым Иван III заключил договор о взаимной помощи.

Подчинение Казани было одной из важных целей стратегии Ивана 1П. Московский князь стремился посадить на казанский трон своего ставленника и превратить ханство в зависимое государство. Он активно участвует в междоусобной борьбе претендентов, поддерживая одного против других. Пять раз московские войска, усиленные дружественными татарскими отрядами, ходили на Казань. В 1487 г. полки московского воеводы Даниила Холмского взяли столицу ханства и возвели на казанский престол ставленника Ивана III. Крымский хан Менгли-Гирей, воевавший с Золотой ордой, получал неизменную поддержку Москвы, что позволило ему в 1502 г, разгромить последнего хана Золотой орды, которая окончательно распалась. Действуя через "служилых", т.е. вассальных, и союзных татарских владетелей, Иван III добивается успехов в своей восточной политике, также сохраняет все свои завоевания на западе.

Внешняя политика Ивана III, значительно расширившая территорию московского княжества, была наглядным примером "оборонительного империализма". Великий князь московский завершает XV век, имея полное право назвать себя Государем всея Руси. Материальные успехи получают идеологическое обоснование.

Политическая концепция московского самодержавия и преемственности Москвы - третьего Рима рождается в монастырях. Прежде всего потому, что они были единственным источником знания. Но также и потому, что они были серьезной силой, участвовавшей издавна в политической жизни, что было результатом их духовной и миссионерской деятельности. Вторая половина XV - начало XVI в. - время бурной духовной - теологической, политической, культурной - жизни, один из важнейших периодов московской истории. В страстных и жестоких спорах формируется понимание особого характера московского государства, русского государя, миссии Москвы - столицы Руси в истории человечества.

Важным элементом рождающегося нового времени становится брак Ивана III. Первая жена Ивана, тверская княжна Мария, умерла в 1467 г. В 1472 г. 32-летний московский великий князь, государь всея Руси взял в жены византийскую царевну Софью Палеолог, племянницу Константина XI, последнего византийского императора, погибшего с оружием в руках во время штурма Константинополя турками.

Идея брака между московским государем и византийской царевной возникла в Ватикане, где надеялись таким образом привлечь Москву к подписанию Флорентийской унии. В Москве были другие идеи.

Василий Ключевский пишет: "Иван III, одолев в себе религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии и женился на ней в 1472 г. "

Единственная истинная христианская вера - православие, единственный хранитель веры - Москва, олицетворяемая самодержавным государем. Концепция власти московских государей имела своим фундаментом успехи внешней и внутренней политики Ивана III.

Иван III понимал необходимость единодержавной власти, видя в ней гарантию государственного порядка. В послании дочери, выданной замуж за великого князя литовского, Иван объяснял.

"Слыхал я, каково было нестроенье в Литовской земле, коли было государей много, а и в нашей земле, слыхала ты, каково было нестроение при моем отце, а после отца каковы были дела у меня с братьями, надеюсь, слыхала же, а иное и сама помнишь".

Завоевательные походы Ивана III и его сына Василия III приводят к включению в пределы московского княжества всех территорий, населенных великоруссами. Все историки согласны признать этот факт. Вопросы возникают по поводу термина "великоруссы", не прекращаются споры относительно времени образования великорусской нации и ее этнического состава. Национальные проблемы, носили в XIX в. главным образом теоретический характер и привлекавшие внимание преимущественно историков.

Складывание великорусского этноса шло одновременно с его отделением от других славянских народов, которые в свою очередь поглощали соседние неславянские племена. Древнерусский этнос, - лаконично констатирует Лев Гумилев, - раскалывается на части в XIV в.: "Северо-восточные русичи слились с мерей, муромой, вепсами и тюрками из Великой степи - образовались русские, а юго-западные слились с литовцами и половцами - белорусы и украинцы".

Собирание московскими князьями северо-восточной Руси, ускорившееся в XV в., придает Московскому княжеству новое качество: оно становится национальным великорусским государством. Великий князь московский превращается в великорусского государя. Выработанная в это время идеология ставит его власть на прочную почву.

Три московских князя заняли своей деятельностью весь XV в.: Василий I, вступивший на престол в 1389 г., принес наследство из XIV в., Иван III, умерший в 1505 г., передал его в XVI в. Создание за столетие государства, включившего в свои границы всю территорию северо-восточной Руси, изменило внешнее положение Москвы. До сих пор она была защищена от внешнего мира своими противниками - другими русскими княжествами, которые были одновременно целью ее завоевательной политики. По мере того как Тверь, Ярославль, Ростов, Нижний Новгород, Рязань, Смоленск, Новгород и Псков проглатываются Москвой, по мере того как все русские княжества становятся частью Московского государства, оно встречает все больше иноземных государств на своих рубежах. Возникают новые угрозы, появляется новая опасность, ощущается необходимость продвижения границ дальше для обеспечения безопасности. Оборонительный империализм не знает и не дает покоя.

Русские историки видят в этой политике неизбежную необходимость. Можно спорить, кто был самым крупным русским историком. Несомненно, что Василий Ключевский - проницательный ученый, талантливый писатель, выразитель либеральных взглядов - продолжает оставаться самым читаемым среди авторов многотомных историй России. С его точки зрения, главным мотором деятельности московских князей был "высший интерес - оборона государства от внешних врагов". Ключевский подводит итог исторической эпохе: "Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке". Историк видит в угрозе государству положительную черту: "Внешняя борьба сдерживала и внутренние вражды. Внутренние домашние соперники мирились в виду общих внешних врагов, политические и социальные несогласия умолкали при встрече с национальными и религиозными опасностями".

Помимо Ключевского правлением Ивана III занимался и историк С.Ф. Платонов, который выделяет к примеру следующие главные элементы его правления: " Северная Русь, дотоле разбитая на самостоятельные местные миры, объединяется под одной государственной властью, носителем которой является московский государь, но он правит при содействии нового класса, вокруг него образовавшегося, - боярства. Основой народного хозяйства в этом государстве остается по-прежнему земледельческий труд вольного крестьянина, работающего на государственной или частной земле, но государственная земля все более переходит в руки нового военного класса, создаваемого государством, и вместе с тем все более стесняется свобода крестьянского труда, заменяясь хозяйственной зависимостью крестьянина от служилого землевладельца. Таковы главные явления, которые в этом периоде нам предстоит изучить. Прежде всего попытаемся выяснить основной, так сказать центральный, факт, от которого шли или к которому сводились все эти явления. Что дает нам право положить грань нового периода на половине XV в.? С этого времени происходят важные перемены в Русской земле, и все эти перемены идут от Московского государства и от московского государя, который правил этим государством. Вот главные действующие силы, которые в продолжение полутораста лет этого периода ставят Русскую землю в новое положение. Но когда Иван III наследовал на московском столе своему отцу, в Русской земле еще не было ни Московского государства в тех границах, которые оно имело в конце XVI в., ни московского государя с тем политическим значением, с каким он Является 100 лет спустя. Оба этих фактора еще не были готовы в 1462 г., оба являются результатами медленного и трудного процесса, совершающегося в этот самый период. Чтобы лучше понять появление этих факторов, надобно представить себе политическое положение Русской земли около половины XV в. " Таким образом, Платонов, как и Ключевский понимает роль Москвы, как государствообразующей основы, однако в свою очередь, он не склонен считать Ивана III единоличным правителем государства, а утверждает мнение о значительной роли нового класса боярства. На наш взгляд, это одна из "красных нитей" его лекций по истории России. Об этом подробнее можно посмотреть в его 27 лекции.

Остановимся в этой главе и на взглядах С.М. Соловьева, что же он считал главным в правлении Ивана III (Великого): " Самое видное и удачное событие в княжении Иоанна III, подчинение Новгорода, послужило предметом особенного сказания: "Словеса избранна от св. Писания о правде и о смиренномудрии, еже сотвори благочестия делатель, благоверный великий князь Иван Васильевич всея Руси, ему же и похвала о благочестии веры; даже и о гордости величавых мужей новгородских, их же смири господь бог и покори ему под руку его, он же, благочестивый, смиловася о них, господа ради, и утеши землю их". В этом заглавии указаны содержание и форма сказания. Известный уже нам серб Пахомий продолжал и при Иоанне III служить русской церковной литературе: так, он написал два канона св. митрополиту Ионе и слово об обретении мощей его. Знаменитому архиепископу Вассиану, автору послания на Угру, принадлежит сочинение жития учителя его, св. Пафнутия Боровского. Вопрос о вдовых священнослужителях, так много занимавший общество описываемого времени, подал повод к замечательному по своей силе сочинению: "Написание вдового попа, Георгия Скрипицы, из Ростова града о вдовствующих попех"; для образца приведем несколько мест, прямо относящихся к делу: "Не оскорбляйте и не осуждайте священников, кроме богословесных вин; теми писано осужати греси их, а не собою и не своим разумом. Вы же, господа, осудили есте всех иереев и дьяконов, настоящих и будущих, смертию жен их. Господь рече ко иудеем: не на лица зря, осуждайте, но праведный суд судите. А вы, господа, всех иереев и диаконов без испытания, на лица зря, осудили: который поп имеет жену - чист, а не имеет жену - не чист. И вы, господа мои, которым прозрели духом чистых и нечистых? Чем испытали, поп свят с женою или без жены, и чернец ли свят или белец? Почему ведати человека без свидетеля? Точию дела его объявят; един бог ведает помышления человеческа. Вы неблагословною виною раздор в церкви священником есте; чернецем-попом - достойно служити во градех и селех, а вдовцем чистым попом - недостойно служити и в пустынях, ниже во градех, а у которого попа жена есть, достоин служити, священ убо женою. А что глаголете, господа мои: мы то сотворили, тех отлучили, благочестия деля, очищая церковь; ино, господа мои, рассудите, от кого то зло сталось в нашей земле? Не от вашего ли нерадения и небрежения, что злых не казнили, не отлучали от священства? Благословно ни сами, ни священники избранными не дозираете священников, а во грады и в села не посылаете опытывати, как кто пасет церковь божию, назираете священников боляры и дворецкими, недельщики, тиуны и доводчики, своих деля прибытков". В истории просвещения древней Руси, разумеется, не должно быть забыто имя книжника Никиты Поповича, который держал спор с легатом и заставил последнего молчать по известию летописца." Из процитированного, на первый взгляд не имеющего большого значения для исторической науки фрагмента мы видим, что С.М. Соловьев уделил в своих трудах внимание не только политическим, но и культурным аспектам правления Ивана III.

В первой главе мы постарались рассмотреть правление Ивана III с позиций трех значимых историков России, во второй главе мы постараемся рассмотреть правление Василия III/

Глава 2. В.О. Ключевский, С.Ф. Платонов, С.М. Соловьев о Василии III

Правление Василия III, продолжавшееся 28 лет (1505 - 1533), завершало историю Московского великого княжества и подготовило начало истории Московского царства.

Василий III - необходимое промежуточное звено между правлением отца - Ивана III и сына - Ивана IV. Продолжая внутреннюю и внешнюю политику отца, реализуя все заложенные в ней тенденции, Василий III, еще именовавшийся официально великим князем Московским, передаст своему сыну государство и власть в нем, позволившую Ивану IV официально короноваться царем.

Все московские князья, начиная с Данилы Александровича, увеличивали долю старшего сына, желая усилить его по сравнению с братьями, удельными князьями. Духовная Ивана III завершает процесс: старшему сыну и наследнику великий князь завещал более 60 областей - городов с уездами, земель с городами и пригородами, а четырем его братьям - не более 30 городов, большей частью незначительных по размерам и богатству. Кроме того, старший сын получил значительные политические преимущества. До сих пор все сыновья великого князя владели по долям Москвой, собирали пошлины, прямые и косвенные налоги. По духовной Ивана все права в Москве перешли в руки старшего сына. Точно так же, как и судебная власть, которая ранее осуществлялась удельными князьями на своих участках. Каждый удельный князь мог, как и великий князь, чеканить свою монету. Духовная отдавала это право в исключительное владение великого князя. Наконец, Иван III лишил удельных князей, умиравших без наследника-сына, права передавать свои земли по желанию - они переходили теперь в руки великого князя. Историк М. Дьяконов замечает, что в XV в. "все большее значение в качестве творческой силы права приобретает воля государей". Духовная Ивана III была демонстрацией всесильной воли великого князя. По мнению В. Ключевского, "преемник Ивана III вступает на великокняжеский стол более государем, чем сам Иван".

Русские историки видели главное содержание княжений Ивана III, Василия III и Ивана IV Грозного в процессе превращения вотчины (наследственных владений) московских великих князей в государство в собственном смысле слова. Советские историки добавили к этому наблюдению оценку, назвав процесс "прогрессивным", ибо централизация России была, по их мнению, необходима для быстрого развития страны.

Особенность процесса превращения вотчины в государство состояла в противоречии между заявленным в Москве при Иване III притязанием на всю Русскую землю как на единый народ во имя государственного начала и желанием владеть Русью как вотчиной, на частном удельном праве.

В удельной вотчине князь был собственником территории - земли с хозяйственными угодьями, свободные обитатели этой территории находились с князем в договорных отношениях, которые могли по желанию одной из сторон порваться. Собирание земель, увеличение территории превращало вотчину в государство, но управляется оно еще как личный удел князя. Начинается - чрезвычайно медленно - выработка государственного права. В 1497 г. в Москве издается первый официальный сборник законов - Судебник. Он представляет собой собрание процессуальных норм и по содержанию, как замечает знаток истории русского права М. Дьяконов, "беднее Русской Правды" (кодекса X-XI вв.). Важно, однако, что все большее значение в качестве творческой силы права приобретает воля государя, имеющего в виду не только интересы своего удела.

Процесс формирования государственного права идет через использование старинных обычаев, их постепенное изменение. Василий Татищев, взявший для своей "Истории Российской" исчезнувшие потом летописные материалы, приводит диалог между Иваном III и митрополитом. В 1491 г. великий князь приказал своим удельным братьям послать полки на помощь крымскому хану Менгли-Гирею, тогда союзнику Москвы. Князь Андрей Углицкий, связанный, как и другие братья, договором с Иваном III, не послушался, войско не послал. Когда Андрей появился в Москве, его сначала приняли ласково, а потом посадили в тюрьму. Иван отказался удовлетворить просьбу митрополита и освободить брата. Великий князь объяснил: "Когда я умру, он будет искать великого княжения. и если даже не добудет княжения, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю бить, жечь и пленить и дань опять наложат, и кровь христианская польется по-прежнему, и все мои труды останутся напрасны, и вы по-прежнему будете рабами татар". Иван III, покончивший с татарским игом, заботится уже не о своей вотчине, Московском княжестве, но о Русской земле. Методы остались прежними, теми самыми, какие использовал его отец Василий Темный. Сын Ивана Василий III на смертном одре, опасаясь, что его брат, князь Юрий, может посягнуть на престол и отобрать его у малолетнего наследника, будущего Грозного, попросил бояр принять надлежащие меры. Немедленно после смерти Василия III его брат был убит в тюрьме.

Колебания между двумя началами - самовластный хозяин и носитель верховной государственной власти, - характерные для деятельности Ивана III, Василия III и Ивана IV, деда, сына и внука, занявшие более ста лет истории Великороссии, "привели государство к глубоким потрясениям, а династию собирателей - к гибели".

Говоря о правлении Василия III С.М. Соловьев, также много уделяет внимания внешней и внутренней жизни государства как и В.О. Ключевский и С.Ф. Платонов, однако его труды на мой взгляд содержат больше деталей, которые конечно могут показаться мало интересными простому читателю, однако для историков это на мой взгляд огромный фактический материал. Приведем только один пример, об отношении Василия III со своими братьями: " Мы видели, с каким нетерпением враги Московского государства ждали смерти Иоанновой, думая, что следствием ее будут междоусобия между Василием и племянником Димитрием, которого многочисленные приверженцы успеют освободить. Но они обманулись в своей надежде: сторона Димитрия не тронулась, и этот князь умер в тесном заключении в 1509 году. Мы видели также, что, обманувшись в надежде на Димитрия, Сигизмунд литовский попытался было поднять против Василия родного брата его, - и эта попытка осталась без успеха. Неуспех здесь, однако, происходил от бессилия удельных князей, а не от нежелания их высвободиться от тех отношений, в которые новый порядок вещей ставил их к старшему брату, к великому князю. В 1511 году великий князь узнал, что брат его, Семен калужский, хочет бежать в Литву. Василий велел ему явиться в Москву; Семен, видя, что умысел его открыт, предугадывая, что готовится ему в Москве, начал просить старшего брата о помиловании посредством митрополита, владык и других братьев. Великий князь простил Семена, но переменил у него всех бояр и детей боярских. Семен умер в 1518 году.

Касательно отношений Василия к другому его брату, князю Димитрию Ивановичу, до нас дошел любопытный памятник - наказные речи Ивану Шигоне, как тот должен был говорить Димитрию от имени великого князя наедине: "Брат! Сам рассуди, хорошо ли ты делаешь? Помнишь, как нам отец наш приказал между собою жить? Я приказывал тебе, чтоб ты удовлетворил нас в козельских делах и в деле Ушатого; а ты не только не исполнил нашего требования, но еще опять посылал на землю Ушатого, велел его деревни грабить, а нам с нашими детьми боярскими ответ прислал не такой, какой следовало тебе прислать. А на ту грамоту, что мы послали к тебе с Федором Борисовым, ты и вовсе нам никакого ответа не дал; теперь же еще хуже того с нами поступил: прислал к нам такого паробка, какого тебе не следовало к нам присылать, и прислал его с грамотою, в которой говорится о великих делах. Не знаю, какое я тебе бесчестие, какую обиду нанес? А ты ко мне так отвечал с нашими детьми боярскими и в грамоте своей так к нам писал: разве так отцу отвечают и в грамоте пишут?" Здесь великий князь, вооружаясь против старинных притязаний удельных князей, хочет сам опереться на старину, по которой младшие братья должны были считать старшего отцом. Димитрий умер в 1521 году." Из данного фрагмента становится ясно, что власть Василия была уже крепка, что позволило продолжать реформы начатые Иваном III.

московское царство ключевский соловьев

Заключение

В данной работе, мы постарались рассмотреть мнение трех выдающихся российских историков о времени правления двух великих князей Московской Руси; Ивана III и Василия III.

Для начала в заключении работы следует отметить, что в XIX веке ярко просматривается тенденция написания многими авторами "полной" истории государства российского, Все историки рассматриваемые в данной работе входят в ряд таких исследователей как: Н.М. Карамзин.

Не смотря на то, что все историки старались охватить весь период русской истории, каждый подходил к исследованию с разных сторон. На мой взгляд лучшей версией истории России является история написанная В.О. Ключевским, так как он в своих работах уделяет внимание не только фактическому материалу, но и другим факторам, например психологическим характеристикам исторических персоналий. С.Ф. Платонов предлагает нам более на мой взгляд материалистическую историю России, а С.М. Соловьев больше внимания уделяет конкретным деталям, а также быту и культуре в рассматриваемый период.

В данной работе мы, как уже говорилось, рассматривали период правления Ивана III и Василия III, следует отметить, что рассматриваемые нами исследования уделяют больше внимания Ивану III чем Василию III Вместе с тем, большое внимание уделено, к примеру у С.М. Соловьева, не только Ивану III, но и его второй жене - Софье Палеолог.

Все историки уделяют большое внимание внешней политике как Ивана III, так и Василия III, которая включает в себя 3 основных направления:

) Русские земли не подчиняющиеся Москве (Новгород)

) Крымские, казанские и Астраханские татары.

Однако историки уделяют внимание и внутренней политике великих князей, к примеру мне понравилась глава С.М. Соловьева о внутренних делах в государстве.

Так как более интересен на мой взгляд В.О. Ключевский, то мною было взято и применено в работе несколько его трудов, также я ознакомился и с трудами других историков, высказывающих свое мнение о В.О. Ключевском С.М. Соловьеве и С.Ф. Платонове.

Список использованной литературы

1) Борисов Н.С. Иван III /Борисов Н.С. - М.: Мол. гвардия, 2000. - 644 с. - (Жизнь замечательных людей. Сер. биографий).

) Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т.: Т. 2-3 /Карамзин Н. М.; Ред. Сахаров А. Н.; АН СССР. - М.: Наука, 1991. - 830 с.

) Ключевский В.О. История сословий в России. Петроград, 1918.

) Ключевский В.О. Сказание иностранцев о Московском государстве. М., 1991.

) Ключевский В.О. Русская история. В 3 т. Т. 2: Полный курс лекций/Ключевский В.О. - М.: АСТ, 2002. - 591 с.

) Ключевский В.О. Русская история: Полный курс лекций. В 2 кн. Кн. 1 / Ключевский В.О. - Минск: Харвест, 2000. - 1054 с. - (Классики ист. мысли).

) Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций в 3-х книгах. Кн. 1. М. 1995 г.

) Ключевский В.О. Сочинения. В 9 т. Т. 1. Курс русской истории. Ч. 1 / Ключевский В.О.; ред. В.Л. Янин - М.: Мысль, 1987. - 430 с.

) Майоров А.В. Галицко-Волынская Русь. Очерки социально-политических отношений в домонгольский период. Князь, бояре и городская община / Майоров А.В.; Ред. Фроянов И.Я.; С.-Петерб. ун-т. - СПб: Унив. кн., 2001. - 640 с.

) Платонов С.Ф., Лекции по русской истории, М.: Высшая школа, 1993, лекция 25-27.

) Соловье С.М. Учебная книга русской истории [Текст] /Соловьев С.М. - М.: Астрель, 2003. - 477 с.

) Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома [Текст] /Соловьев С.М. - М.: Астрель, 2003. - 446 с.

) Татищев В.М. История Российская. В 3 т. Т. 3 / Татищев В. - М.: АСТ, 2003. - 863 с. - (Клас. мысль).